Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде
1972 год

- 1972 год -

"Плохой хороший человек"

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

''Ленфильм''. Фотопроба на роль фон Корена

Наконец, Высоцкому улыбнулась удача в кино – режиссёр И. Хейфиц пригласил его сниматься в своей картине "Плохой хороший человек" по повести А. Чехова "Дуэль".

"Когда в начале семьдесят второго года я искал исполнителя зоолога фон Корена для своего фильма по чеховской "Дуэли", я вспомнил о Высоцком", – позднее вспоминал режиссёр.*123

Второй режиссёр фильма Е. Татарский заслугу появления Высоцкого в картине в немалой степени приписывает себе:

"Когда в 1971 году мы начинали работать над картиной "Плохой хороший человек", у меня возникла идея снимать вместе Даля и Высоцкого, и я предложил её Иосифу Ефимовичу Хейфицу. Тому идея понравилась. Были фотопробы, кинопробы, и в результате Володя оказался на одной из главных ролей".*124

"Надо сказать, что к этому времени у него уже накопился кое-какой кинематографический опыт, но преимущественно связанный с Одесской киностудией, – продолжает Е. Татарский. – (С этим нельзя согласиться: к описываемому времени Высоцкий успел поработать и на "Мосфильме", и на "Беларусьфильме", да и на том же "Ленфильме", – М. Ц.)

Я очень хорошо помню, что когда он приехал в Ленинград, и Хейфиц начал репетиции, а потом актёров стали одевать – костюмы, то-сё, – Володя был просто в шоковом состоянии: оказывается, бывает и такое кино. Не хочу обидеть Одессу – и у нас на "Ленфильме" немного групп, которые могли бы в то время сравниться с Хейфицем по дотошности. Например, долго – полчаса – обсуждалось: а давайте на костюме у фон Корена, роль которого играл Высоцкий, одну пуговичку сделаем полуоторванной: он холостяк и, наверное, некому за ним ухаживать. У Володи были круглые глаза оттого, что можно настолько подробно заниматься деталями. Наверное, никто из зрителей никогда в жизни не заметил бы эту полуоторванную пуговку, но она была. И всю картину мы следили за тем, чтобы она держалась на одной ниточке. Потом мы снимали первый павильон – это дом фон Корена – он был обставлен настоящим музейным реквизитом. На съёмках сидела сотрудница музея, и всё-всё-всё, до последней детали, было точно подобрано.

А если говорить о деталях дальше, то обеды для сцены в доме Папанова-Самойленко привозились из ресторана гостиницы "Европейская". Не просто какой-нибудь супчонок из ленфильмовской столовки, – а из "Европейской". Всё это актёры действительно ели – вкусный, хорошо приготовленный "исходящий реквизит". К тому же, поварам говорилось: "Ребята, вы уж постарайтесь – это для Высоцкого, Папанова, Даля". И ребята, конечно, старались. Приезжал официант, накрывал стол, сервировал, чтобы всё было "как надо". А зелень из Баку! Помню, как мы мучились, чтобы она всю смену выглядела свежей, – снимали тогда по восемь-девять часов – мы её брызгали, поливали, и чуть ли не два раза в день меняли. Короче говоря, профессионализм Хейфица очень высок Можно так или иначе относиться к его фильмам, к результату, но сам процесс, я в этом абсолютно убеждён, производил сильнейшее впечатление на актёров, отвыкших и от репетиций, и от умного, тонкого, подробного разговора с режиссёром. И от внимания, которым были окружены все актёры в группе. Это, я ещё раз повторяю, произвело на Володю настолько сильное впечатление, что, когда картина закончилась, он мне сказал: "Ты знаешь, я к Хейфицу пойду на любой эпизод. Если он в следующий раз меня на роль звать не будет, а предложит маленький эпизод, самый ерундовый, – я всегда к нему пойду"".*125

Как бы то ни было, Высоцкий был приглашён и начал работать, но... "Я обратил внимание на то, что чем глубже вживался он в свою роль, чем успешнее шла подготовка актёрской пробы, тем всё чаще предрекал он свой неуспех, не скрывал, что его что-то тяготит, – вспоминал И. Хейфиц. – Однажды он сказал мне: "Всё равно меня на эту роль не утвердят. И ни на какую не утвердят. Ваша проба – не первая, а ни одной не утвердили, все – мимо. Наверное, "есть мнение" не допускать меня до экрана".

А после кинопробы, в которой подтвердилась принятая нами характеристика "фон коренщины" и сложность характера проявилась даже в небольшом отрывке, Володя, отозвав меня в сторону, сказал: "Разве только космонавты напишут кому следует. Я у них выступал, а они спросили, почему я не снимаюсь... Ну, и обещали заступиться".

Видимо, письмо космонавтов дошло. Володю утвердили на роль, и мы отправились в Феодосию на съёмки".*126

Прервём на этом воспоминания И. Хейфица, ибо далее следует рассказ о съёмках в Крыму, а это к нашей теме не относится, и предоставим слово С. Жолудеву, работавшему на картине осветителем. В своих воспоминаниях С. Жолудев тоже, в основном, рассказывает о съёмках в Крыму (что естественно – основная часть работы проходила там, а в Ленинграде делались лишь некоторые павильонные съёмки), но есть в них и "ленинградский" эпизод:

"Шли павильонные съёмки, когда я впервые увидел его (Высоцкого, – М. Ц.). В широком студийном коридоре, куда обычно в перерывах между съёмками выходят передохнуть взмокшие в павильонах киношники, он прохаживался под руку с Хейфицем. Хейфиц что-то объяснял, Высоцкий сосредоточенно слушал. На нём была облегающая рубашка и брюки с широким ремнем. Я знал его по плёнкам – мощный охрипший голос. Видел в кинофильме "Вертикаль" – плечистый бородатый здоровяк. А тут встретил совсем невысокого, бледного, едва ли не зелёного, хотя и изящного, стройного артиста. Он двигался, мягко ступая, держась с достоинством под взглядами случайных людей.

Позже мы работали в павильонах Сосновой поляны (филиал "Ленфильма") над сценами в доме фон Корена. Не забуду блестяще сыгранный в красивейших декорациях эпизод, когда Папанов-Самойленко просит денег для Лаевского у Высоцкого – фон Корена, а тот накрывает ассигнации огромным живым крабом. Вся группа хохотала до упада, но в фильме этот момент отчего-то потускнел. В самых последних числах августа мы отправились в экспедицию – нас ждала Евпатория".*127

Оказалось возможным установить, когда именно снимался Высоцкий в Ленинграде. В письме от 5 июля 1972 г. на имя директора "Таганки" Н. Дупака и главного режиссёра Ю. Любимова зам. директора "Ленфильма" И. Киселёв писал: "Съёмки фильма будут производиться в Ленинграде, Крыму и на Кавказе в период с 15 августа по 30 января.

... Сообщаем Вам примерную занятость актёра В. Высоцкого: август – 6 дней (Ленинград)...".*128

На концертах Высоцкий неоднократно упоминал о своей работе в фильме "Плохой хорошей человек", но о своей роли не говорил. Хочется привести два его высказывания из блиц-интервью с журналистами.

В беседе с журналистом "Таганрогской правды" Высоцкий сказал: "Проза Чехова – это большое человековедение. Всякая инсценировка крупного литературного произведения мозаична. Поэтому очень важно безошибочно подобрать "камни", чтобы "мозаика" стала цельной картиной".*129

Более подробно рассказал Высоцкий о своём видении роли журналисту С. Чертоку:

"Я играю фон Корена. Он увлечён маниакальной идеей спасения цивилизации путём "улучшения человеческой породы", уничтожения слабых. Эренбург в книге о Чехове писал, что когда Гитлер ещё пешком под стол ходил, фон Корен уже высказывал его "идеи". Мы не хотели изображать фон Корена как предтечу фашизма, но пытались показать его моральное поражение. Дуэль с Лаевским оказалась для фон Корена победой его последовательной жизненной философии и в то же время его нравственным поражением".*130

За роль Высоцкий удостоился приза за лучшую мужскую роль на международном фестивале в Таормине (Италия) в 1974 г. Правда, как писал И. Хейфиц, Высоцкий так об этом никогда и не узнал. С одной стороны, это кажется маловероятным – неужто никто из знакомых киношников не сообщил это Высоцкому?! А с другой стороны, ни на одном концерте Высоцкий о своём призе не упомянул – при том, что о призах, полученных спектаклем "Гамлет" в Югославии и Франции, сообщал зрителям регулярно. Так что, похоже, режиссёр был прав...

В Советском Союзе фильм получил прекрасную прессу. Цитирование положительных откликов заняло бы слишком много места, да и вывело бы нас за рамки темы, поэтому приведём отрывки лишь из одной рецензии, поскольку появилась она в ленинградской газете.

"Энергичный и деятельный зоолог оценивает людей однозначно – с точки зрения вещественной полезности их существования. Он от души презирает Лаевского, неудачника, размазню, за непригодность к жизни, за человеческую слабость. "Обезвредить", изолировать от общества людей типа Лаевского, всех побеждённых, слабых, всех несоответствующих определённому эталону, "отдать в каторжные работы", а то и просто уничтожить – вот принципы, которые исповедует фон Корен. И, надо сказать, Владимир Высоцкий играет эту роль так, что отвлечённые рассуждения зоолога постепенно набирают потенциал опасной, целенаправленной, хотя и сдерживаемой страсти".*131

По словам Е. Татарского, Высоцкий очень хотел, чтобы в картине снималась его жена М. Влади:

"Помню, ещё до начала съёмок подошел ко мне:

– Слушай, поговори с Хейфицем, – вдруг он попробует Марину снять?

Я разговаривал с Хейфицем, не знаю, почему тот побоялся... Как-то это ему не показалось, и он ушёл от разговора. Второй раз я не заговаривал. Но чувствовалось, что Марине жутко хочется сняться в картине. Почти всё время съёмок в Ленинграде, а мы снимали там на протяжении месяца, Марина приходила каждый день и сидела со всегда открытым томиком Чехова: ещё раз перечитывала эту повесть".*132

Увы, не сложилось...

"Четвёртый"

Этот фильм режиссёра А. Столпера по пьесе К. Симонова был поставлен на "Мосфильме" и, казалось бы, к теме нашего рассказа отношения не имеет, хотя Высоцкий и сыграл там главную роль. И всё-таки несколько слов об этом фильме сказать нужно, поскольку, судя по высказыванию самого Высоцкого, он смотрел пьесу на сцене ленинградского театра, которая шла там задолго до постановки фильма.

"Пьеса это довольно сложная, – говорил Высоцкий на концерте, – потому что там действуют покойники. Вы, вероятно, знаете её, она в БДТ шла. Театр – искусство условное, там приём может быть очень простой. В БДТ сделали вентилятор, потом – звук самолёта... И вот, якобы, приходит его (персонажа Высоцкого, называемого в фильме Он, – М. Ц.) оживлённая совесть".*133

Пьеса "Четвёртый" в постановке главного режиссёра театра Г. Товстоногова шла в БДТ в 1960-е гг. Тот факт, что в 1973 году Высоцкий упомянул детали режиссёрского решения, несомненно свидетельствует, что, во-первых, с постановкой БДТ он был знаком как зритель и, во-вторых, постановка произвела на него хорошее впечатление – неинтересные вещи память не хранит.

Снова на гастролях

Летом 1972 года "Таганка" в третий раз приехала на гастроли в Ленинград. Как и всегда, выступления проходили в ДК им. Первой пятилетки. Как и оба раза до этого, был огромный успех. В первый же день по приезде в город Высоцкий сказал в начале выступления:

"Пять лет мы здесь не были, пять лет добивались, чтобы сюда поехать. Ну, это всё были всякие сложности... Наконец, мы здесь, привезли девять названий, девять спектаклей. Милости просим, посетите наш театр".*134 На этих словах зал откликнулся понимающим смехом – билеты было, естественно, не достать.

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

Ленинград, у здания ДК им. Первой пятилетки, 17.06.1972 г. Фото – из архива Э. Крейнина

Фактически "Таганка" привезла весь свой репертуар: "Антимиры", "Павшие и живые", "Гамлет", "Пугачёв", "Добрый человек из Сезуана", "Десять дней, которые потрясли мир", "А зори здесь тихие"...

Удивительно, но факт: в ленинградской прессе появилась лишь одна (!) рецензия на выступления москвичей. Похоже, "Таганка" для ленинградских критиков утратила прелесть новизны.

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

Ленинград, июнь 1972 г. На гастролях в роли Гамлета. Фото В. Укладникова

Очень интересный взгляд! Подобную мысль однажды высказал А. Городницкий. Он, заметим, был одним из очень немногих, – если вообще не единственным, – кто посвятил Высоцкому песню при жизни ("Галилей", 1967 г.):

"Высоцкому было тесно в рамках ролей, и он все их мял под себя... Когда совпадают два художника, разные по знаку, всегда идёт противоборство. И вот, скажем, Галилей Высоцкого, это Высоцкий–Галилей, и даже Гамлет–Высоцкий это – Высоцкий–Гамлет. Это его личность, спроецированная на близкие ему образы".*136

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

Ленинград, июнь 1972 г. В роли Гитлера в сп. ''Павшие и живые''. Фото В. Укладникова

На гастролях в Ленинграде Высоцкий впервые сыграл роль, которая потом стала одной из лучших в его репертуаре. О том, как он входил в эту роль, рассказывает его многолетний партнёр по сцене В. Смехов:

"Образ Гудзенко, впервые восхитивший зрителей в исполнении Николая Губенко в 1965 году, достался Высоцкому летом 1972 года в Ленинграде, на гастролях, срочным вводом. Это трудно передать на письме, это надо предъявить актёрским показом, но... Суть вот в чём. Монолог Гудзенко – финал трагического спектакля. Очень сильная нота. "Нас не нужно жалеть..." – могучее произведение. Для финала же оно слишком продолжительно, трудность для актёра в том, чтобы усталость публики и всё пережитое ею до сей поры властью своего чтения переключить, перемагнитить – на себя. И удержать внимание зрительного зала. И – подвести суровыми словами к последним строкам. А там, на авансцене, у чаши Вечного огня, при горестном собрании всех участников у него за спиной, завершить всё уже стихами Слуцкого:

Давайте после драки <...>
... Давайте выпьем, мёртвые,
Во здравие живых.

Наверное, как и другие актёры в первые годы жизни спектакля, Владимир, играя в нём много и хорошо, мечтал об образе Семёна Гудзенко. Поэтому, когда ситуация потребовала срочно войти в роль, артист так жарко и охотно её исполнил. Не нужна была ему тогда ни "главная", ни "заметная", а только – желанная. Близкая его душе. Таков был Семён Гудзенко. Но времени у актёра – в обрез. Володя полистал страницы текста, а потом придумал свой способ. Привёл меня к себе в номер, в "Асторию", посадил перед собой и попросил несколько раз прочесть всё гудзенковское, но так – "как это читал Колька"... Актёры меня поймут, это оказался кратчайший путь. Я помог Володе таким образом возбудить чувственное воспоминание старого времени премьеры, когда раз за разом не убавлялось за кулисами жителей спектакля, все были прикованы интересом к работе Николая Губенко... Теперь это стало очень важным для Высоцкого... Я прочёл, подражая по памяти. Володя прочёл, как мне показалось, весьма ученически. Ещё и ещё раз повторили, устали, пообедали, разошлись. Вечер. Полчаса перед спектаклем "проходили пешком" нашу сцену. Володя кусает губы, примеряет накидку, разучивает, когда снять каску, одеть пилотку, где стоять, куда идти... В каждой семье – свои легенды. Эта роль перебывала в разных, в том числе, вполне бережных руках. Но высота давней премьеры казалась недостижимой, игра Губенко – легендарной. Володю, кажется, совсем не волновал вопрос конкуренции: это настало новое время – время поэта в актёрской шинели... Но случилось (не сразу, а за пятым, примерно, разом) чудо на нашем таганском небосклоне".*137

Таким образом, ленинградцы оказались первыми, кто увидел Высоцкого в новой роли. Увы, критика этого не заметила.

"Высоцкий в гостях у Райкина"

А. Кусков, писавший репризы для А. Райкина, рассказал в одном из интервью, что однажды А. Райкин решил попросить Высоцкого написать песню для готовящегося в ленинградском Театре миниатюр спектакля по пьесе "Суд зверей" и пригласил Высоцкого к себе домой. Других деталей в публикации не было.

По счастью, мне удалось найти присутствовавшую при встрече Г. Левину. Она с удовольствием вспомнила, как это было:

"Моим первым заметным выходом на эстрадно-драматическую стезю стала миниатюра "Нянька", которую я написала для Аркадия Исааковича. Эта миниатюра была в своё время очень популярна. Выражения "это я сказала, это я предупредила..." и другие "пошли в народ". Их можно было услышать в троллейбусах, метро, в очередях и просто в разговорах самых разных людей. Я не отношу успех "Няньки" на свой счёт, так как всё, что попадало в руки этого замечательного артиста блестело, как хорошо огранённый бриллиант.

Мне очень повезло: творческие встречи с Аркадием Исааковичем перешли в многолетнюю личную дружбу и с ним, и с Ромой, его женой... Наша дружба продолжалась около тридцати лет. Она подарила мне не только радость общения с бесконечно талантливыми, неординарными людьми, но и встречи в их доме со многими интересными личностями.

Встреча, о которой пойдёт речь, произошла, приблизительно, в 1971-1972 гг. в райкинской ленинградской квартире. Вероятно, это была осень, поскольку в моей памяти осталась прохлада того дня. (Дату этой встречи установил московский высоцковед П. Евдокимов, проанализировавший опубликованные дневники В. Золотухина. 20 июня 1972 г. тот записал: "Не успел я вчера войти в театр, как мне сообщили, что я ночью в гостинице шумел, пел песни и т. д. "Новый загулявший Дон Жуан", – заклеймил меня шеф. Это передал мне Володя. Его словам не поверили, о том, что в это время мы были у гениального артиста – Райкина". Таким образом, становится ясным, что описываемая встреча состоялась 18 июня 1972 г., – М. Ц.). Ленинградский Театр миниатюр работал тогда одну половину сезона в Ленинграде, а вторую – в Москве. Обычно день накануне отъезда Райкиных из Ленинграда я проводила с ними.

Аркадий Исаакович ушёл куда-то по делам, а я помогала Роме заканчивать сборы. Вдруг позвонил Аркадий:

– Ромочка, я понимаю, что сегодняшний день совершенно не подходящий для приёма гостей, но я встретил сейчас Володю Высоцкого. Володя сказал, что ужасно хочет со мной повидаться, а другой возможности в ближайшее время не будет. Ты уж не сердись, но я пригласил его к нам.

"Таганка" в то время гастролировала в Ленинграде. Вечером раздался звонок. Мы вышли в переднюю. В дверях стоял Высоцкий, рядом с ним – смущённый Валерий Золотухин.

Прямо с порога Высоцкий начал с извинений:

– Ради Бога, простите, что я без предупреждения приехал не один, но Валерий, когда узнал, что я еду к Вам, сказал, что он умрёт, если я не возьму его с собой. Он Вас обожает, и давно мечтал о встрече с Вами.

Так начался этот запомнившийся мне вечер. Точнее, ночь. Они ведь приехали после спектакля, было часов одиннадцать, а сидели мы до глубокой ночи.

Говорил, в основном, Высоцкий. То, о чём он поведал, теперь, по прошествии многих лет, нам во многом известно. А тогда его монолог был откровением для нас и горькой исповедью для него. Особенно мне запомнился его рассказ о встрече с Фурцевой.

В ту пору Фурцева была министром культуры, фигурой весьма колоритной. По-житейски женщина неглупая, не чуравшаяся возможности использовать в общении свои женские чары, чуть поднаторевшая в искусстве... Однажды, уж не помню при каких обстоятельствах, они встретились с Высоцким в Театре на Таганке.

Фурцева, рассказывал Высоцкий, была необычайно любезна:

– Володя, почему Вы никогда ко мне не заходите? Как Вы живёте?

Высоцкий отвечал коротко: живётся трудно.

– Что так? – удивилась Фурцева. – Помочь не могу?

– Можете, наверное. Я прошу об одном – откройте шлагбаум между мной и теми, для кого я пою. Я пробовал говорить в разных инстанциях, просить, доказывать, но... Эту ватную стену пробить невозможно.

– Зачем же о таком серьёзном деле Вы разговариваете с разной мелкой сошкой? – улыбнулась Фурцева. – Приходите прямо ко мне. Разбёремся. Вот Вам мой телефон. Я, конечно, помогу.

Окрылённый этим разговором, Володя позвонил буквально на следующий день. Трубку снял референт. Высоцкий представился и попросил соединить его с Фурцевой.

– Подождите минутку, – любезно прозвучало в ответ.

Через некоторое время референт ответил:

– Вы знаете, буквально минуту назад Екатерина Алексеевна вышла. Позвоните, пожалуйста, попозже.

Позвонил попозже. Референт огорчённо:

– Владимир Семёнович, какая досада! Её только что вызвали в ЦК. Попробуйте позвонить завтра.

Звонил. Звонил по несколько раз в день. Звонил утром, днём, вечером, но каждый раз получал подобные ответы. Фурцева явно избегала разговора с помощью такого нехитрого и проверенного способа.

Ощущение клетки было для Высоцкого нестерпимо, и вспоминал он об этом с горечью и болью. Так можно говорить только с уверенностью, что тебя понимают и слышат.

Надо сказать, что Райкин умел слушать. Если ему было неинтересно то, что говорил собеседник, он мог вежливо слушать, не слыша, но хорошо знающим его это всегда было заметно. Зато, если уж ему был интересен собеседник, он не просто слушал, а внимал, вникая в детали, переспрашивая, вбирая в себя слова и эмоциональное состояние собеседника.

Аркадий Исаакович понимал Высоцкого, как никто, он сам пережил подобное. При выпуске многих его программ мелкие чиновники, облечённые властью, во время "приёмки" (была такая чудовищная процедура) зверски калечили спектакль, требуя убрать целые монологи, самые злободневные сцены и самые острые фразы, выхолащивая тем самым смысл постановки. Борьба с ними иссушала душу и губила здоровье. Устав от этих изнурительных схваток, Райкин решил апеллировать в самую высокую инстанцию. Он договорился о встрече с верховным вершителем судеб советского искусства, заведующим отделом культуры ЦК КПСС. В то время этот пост занимал некий Шауро.

После первых приветственных слов Шауро вступил в разговор фразой:

– Аркадий Исаакович! Ну разве может человек Вашего уровня произносить такую антисоветчину!

Райкин был смелым человеком и закалённым в борьбе с глупостью бойцом. (Другое дело, какой ценой далась эта закалка). К тому времени ему уже "выдубили кожу", он никого и ничего не боялся. Он ответил Шауро:

– Вот тексты этой программы. Может быть, Вы скажете, что именно можно назвать здесь антисоветчиной? Правду и моё желание обнажить эту правду?!

Шауро отодвинул тексты в сторону:

– Смотреть не буду. Тексты – не моя епархия.

У Райкина сложилось впечатление, что Шауро вообще не знал толком, о чём идёт речь. Похоже, он руководствовался наветами какого-то чиновника.

Аргументами противник не владел, но беседа продолжалась на таком нерве, что прямо из кабинета Шауро Аркадия Исааковича увезли в больницу с инфарктом.

Любопытная и грустная деталь. Больше огорчения и сочувствия выразил дежуривший в вестибюле швейцар, а не Шауро со своим секретарём.

Естественно, настал момент, когда мы попросили Высоцкого спеть. Кассеты с его песнями, которые теперь есть в каждом доме, в те времена были редкостью. Официально их не выпускали, а "подпольные" была неизвестно где приобретать. Многие песни, которые пел Высоцкий, мы слышали впервые. Они буквально потрясли нас своей взволнованностью, остротой, точностью ощущений и обнажённостью чувств. Мы совершенно не замечали времени и опомнились только в четыре часа утра.

Вспомнилась ещё одна интересная деталь. Райкины жили в доме на углу Кировского проспекта и улицы Скороходова, занимая четырёхкомнатную квартиру. Мы сидели в столовой, которая имела общую стену с соседней квартирой. Уже через много лет Катюша Райкина рассказала мне, что, оказывается, соседи записали на магнитофон весь этот импровизированный концерт.

А заключительный аккорд вечера был забавным. Рома позвонила в диспетчерскую такси, и ей сказали, что машину придётся ждать не менее двух часов. Надо сказать, что Аркадий Исаакович редко использовал такой козырь, как своё имя, но в данном случае без этого было не обойтись. Он сам позвонил, представился и своим неповторимым, всем знакомым голосом попросил прислать такси побыстрее. Уже через пятнадцать минут диспетчер сообщил, что такси ждёт у подъезда.

Мы с Высоцким и Золотухиным спустились к машине. На нас удивлённо воззрился водитель:

– А где же Райкин?!

Мы объяснили, что Райкин дома, а мы были у него в гостях. Водитель был страшно разочарован:

– Ой, а я-то думал, – самого Райкина повезу!

На Высоцкого он даже не взглянул".*138

Концерты 1972 года

Наверное, на самом деле выступлений Высоцкого во время третьих ленинградских гастролей театра было больше, чем на сегодняшний день известно.

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

Во время выступления в ВАМИ. Ленинград, 17.06.1972 г.

Впрочем, и известно немало. Начнём по порядку. Первое выступление состоялось в ВАМИ 17 июня, то есть, на следующий день после приезда театра в Ленинград.

"Во время гастролей Театра на Таганке в Ленинграде в 1972 году в ВАМИ прошёл концерт Высоцкого, на который он привёл актёров театра В. Смехова, А. Васильева, В. Золотухина, Б. Хмельницкого и, кажется, И. Дыховичного, – рассказывал мне организатор этого выступления Э. Крейнин. – На этом концерте присутствовали Коля с Тоней (супруги Поповы. А. Попова работала в ВАМИ, а её муж Н. Попов – в ЛИЯФе, – М. Ц.). После концерта Коля попросил меня поговорить с Высоцким о возможности его выступления в ЛИЯФе. Володя на удивление быстро согласился.

Помню, что в день выступления у него было прекрасное настроение. В машине, по дороге в Гатчину, он много шутил, рассказывал анекдоты, спел мне песенку попугая Эда (как раз в это время он записывал на пластинку свои песни к музыкальной сказке "Алиса в стране чудес"). Машину вёл Коля. Была с нами, если мне не изменяет память, и Наташа Смирнова" (Наталия Смирнова, в замужестве – Кане, была организатором нескольких выступлений Высоцкого в Ленинграде, – М. Ц.).*139

Как припомнила в разговоре со мной Н. Кане, сначала выступали артисты Таганки, а во втором отделении должен был петь Высоцкий. Зал, однако, шумел и довольно явственно требовал от коллег Высоцкого поскорее прекратить и уступить место ему самому. Тогда Высоцкий подошёл к микрофону и сказал, что здесь выступают лучшие актёры страны и если зрители не желают их слушать, то тогда и он здесь петь не станет. Перед лицом такой серьёзной угрозы зрители притихли, и таганские актёры смогли закончить свою программу, если и не при одобрении зала, то, во всяком случае, в спокойной обстановке.

После концерта Высоцкий побывал дома у Э. Крейнина по адресу: пр. Космонавтов, д. 19, корпус 4, кв. 1. "Собралась небольшая компания: Высоцкий, мы с женой, Наташа Смирнова и Миша Кане, Герман Бржезинский с женой и ещё одна семейная пара, наши приятели. Мы провели вместе несколько часов за ужином и разговорами. Немножко выпивали (все, кроме Высоцкого, – он пил только лимонад). Потом Володя звонил в Москву и разговаривал с Мариной Влади".*140

Звонить Высоцкий ходил к соседу Э. Крейнина. Как он мне рассказал, через минуту после ухода Высоцкого сосед, сообразивший, кто был у него дома, влетел в квартиру Крейнина с криком: "Автограф мне!" и фотографией, запечатлевшей самого соседа в "семейных" трусах где-то на пляже. Высоцкий внимательно посмотрел на соседа, на его фото и спросил: "Как зовут?" – "Миша", – ответил тот. Высоцкий взял фотографию и на обороте написал: "Мише от Вовы".

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

Во время выступления в ЛИЯФ. Гатчина, июнь 1972 г.

В ЛИЯФе, Ленинградском институте ядерной физики им. Б. П. Константинова, Высоцкий дал не один, а два концерта. Среди коллекционеров долгие годы было принято считать, что они состоялись 24 и 26 июня. Но так ли это? Как мы увидим ниже, воспоминания очевидца свидетельствуют, что выступления явно состоялись в рабочие дни. Но 24 июня – это суббота, поэтому, на мой взгляд, логично предположить, что концерты были, соответственно, в пятницу 23-го и в понедельник 26-го.

На обоих концертах присутствовал сотрудник института В. Глобенко. "Это было очень жаркое лето. В зале было страшно душно, окна в конференц-зале, где выступал Высоцкий, открыли настежь. Как мне кажется, концерт организовывал человек по фамилии Томбак, но он погиб в железнодорожной катастрофе в конце 1970-х годов. Но там, возможно, и другие люди принимали участие. Я тогда знал не всех, проработал на тот момент там года два-три. Об этих концертах много знает Олег Мрачковский. Он, кстати, и фотографировал тогда.

Концерты прошли с успехом невероятным! Народ висел гроздями на люстрах под потолком, а то, что во всех проходах сидели, а на всех подоконниках стояли, то об этом уж я и не говорю. Я думаю, там было раза в три больше народа, чем позволяла вместимость зала.

Кроме того, концерты транслировали по радиосети внутри института. Все сидели на рабочих местах и слушали. Словом, успех был оглушительный, как, впрочем, и следовало ожидать".*141

Упомянутый В. Глобенко О. Мрачковский написал воспоминания о выступлениях Высоцкого в ЛИЯФе, которые под названием "Мой Высоцкий. Свеча поэту" опубликованы в Интернете на сайте "Клуб Foto.ru":

"В день концерта, часов в 17 жара стояла под 30. Безветрие. При входе покупали билеты по 10 копеек... Зал заполнен под завязку. Билеты кончились, и вход стал свободным. Перемещаться по залу невозможно. Пот заливает и разъедает глаза. Умыться бы, но это где-то на другой планете... Беда в том, что наводка на резкость была почти невозможна!

Поэт приехал, как он сказал, со своим другом Иваном Дыховичным – актёром того же театра. Поэт был в прекрасном расположении духа, раскован, исполнил много нам неизвестных песен. Зал принял его с восторгом. Рубаха на нём промокла до нитки, это хорошо видно на последнем фото серии".*142

"Второй концерт разительно отличался от первого. Поэта было не узнать: он был скован, больше рассказывал, чем пел, а если пел, то это были песни о войне, шуточные песни, песни из кинофильмов, известные всем не один год.

Он тщательно подбирал слова, больше рассказывал о театре, состоявшихся спектаклях, сыгранных ролях в театре и кино, что больше напоминало не концерт авторской песни, а лекцию по линии общества "Знание"".

По мнению мемуариста, скованность Высоцкого и тщательно подобранный репертуар объяснялись тем, что "в первых рядах сидела публика не по зову сердца, а по долгу службы, которая, как известно, не столько опасна для них самих, сколь для других".*143

Не знаю, то ли О. Мрачковский за долгие годы подзабыл, как было на самом деле, то ли намеренно наводил тень на плетень, но сохранившиеся фонограммы обоих концертов убедительно доказывают, что не было ни скованности, ни несвободы в выборе песен. Напротив, на втором концерте Высоцкий спел то, что не пел за два дня до того, – редко исполнявшиеся им публично "Балладу о брошенном корабле", песни "Комментатор из своей кабины..." и "Целуя знамя в пропылённый шёлк..." А то, что репертуар был несколько другой, то это вполне естественно – Высоцкий учитывал, что многие из сидящих в зале слушали его всего два дня назад, так что он старался поменьше повторяться.

"В ЛИЯФе Высоцкого принимали с помпой, так как бывший его директор, член-корреспондент Академии наук Сумбаев, был покровителем муз, – вспоминал присутствовавший на концерте Н. Попов. – Я уже не помню, но Эдик (Крейнин, –М. Ц.) помнит, что я привёз Высоцкого на своей "Ладе", а обратно была дана директорская чёрная "Волга", и возвращались целой кавалькадой на нескольких машинах. Высоцкому нравилось, когда они обгоняли друг друга на шоссе Гатчина-Ленинград.

Перед концертом в столовой ЛИЯФ был устроен банкет с присутствием организаторов концерта и администрации ЛИЯФ. После банкета мы пошли с Высоцким в лес Орловой рощи и гуляли, пока готовили пропуска в главное здание, в актовом зале которого предстоял концерт.

Зал был переполнен, люди стояли в проходах, сидели на подоконниках, успех был колоссальный". (Цит. по электронному письму Н. Попова М. Цыбульскому от 1.03.2007 г.)

В своих воспоминаниях О. Мрачковский сетовал и на то, что руководство Первого отдела института всячески вставляло палки в колёса организаторам выступлений Высоцкого. Мне это всегда казалось странным, ибо помню по советским временам: Первый отдел интригами не занимался. Если его глава не хотел, чтобы концерт Высоцкого состоялся, то практически никто отменить его решение не мог.

К. Томбак, вдова главного организатора выступлений Высоцкого в ЛИЯФе М. Томбака (он погиб в начале 1990-х гг. в железнодорожной катастрофе), в беседе, состоявшейся 20 марта 2007 года, рассказала мне следующее:

"Была инициативная группа по организации тех выступлений. В то время в ЛИЯФе был клуб, председателем которого был Мариан Томбак. Кого он брал себе в помощники, и с какими функциями, я не знаю, кроме одного человека – Татьяны Буш.

М. Ц. – Были ли проблемы с Первым отделом, как о том пишет О. Мрачковский?

К. Т. – Я помню, что какие-то люди из первого отдела были в зале. Разговоры с ними действительно были. Они хотели знать репертуар Высоцкого. Я помню, как мой муж рассказывал: "Мы подошли к этим людям в чёрном и сказали: "Вы слышите, что он поёт военные песни? Вот он и будет продолжать петь патриотические песни". А потом каким-то образом отвлекли их внимание в то время, когда Высоцкий пел острые песни.

М. Ц. – На некоторых снимках с тех концертов запечатлён М. Томбак с кинокамерой в руках. Сохранилась ли та съёмка?

К. Т. – Такой плёнки у меня нет. Снимок, где Мариан с кинокамерой, у меня есть. Старые киноплёнки я все уже выбросила, но могу точно сказать, что среди них не было концертов Высоцкого в ЛИЯФе. Возможно, это просто не получилось".

Через пять дней после разговора с К. Томбак, 25 марта 2007 г., я попросил поделиться воспоминаниями Т. Буш, члена инициативной группы по организации концертов Высоцкого в ЛИЯФе:

"М. Ц. – Кто пригласил Высоцкого в ваш институт?

Т. Б. – Я его приглашала. Ленинградский обком комсомола помог нам познакомиться с ним. Вместе с Марианом Томбаком мы ездили в обком, в отдел культуры, который возглавляла Валентина Матвиенко, нынешний губернатор Санкт-Петербурга. Она помогла нам встретиться с Высоцким, вот и всё.

М. Ц. – О. Мрачковский, сотрудник ЛИЯФ в то время, писал, что у организаторов концерты были большие проблемы с Первым отделом...

Т. Б. – Неправда это. Первый отдел у нас возглавлял здравомыслящий человек, который прекрасно понимал, чем интересуется молодёжь, так что никаких проблем у нас не было".

Ещё один концерт Высоцкого в те дни состоялся во Дворце моряков для студентов ЛИВТа – Ленинградского института водного транспорта.

"Зал был набит до отказа. Студенты сидели на полу, на ручках кресел. Много народу столпилось прямо на сцене, – вспоминала Т. Авдеева. – Цепкой альпинистской походкой вышел Высоцкий. Со спины я могла только иногда видеть его профиль. Гитара на широкой цветной тесьме, джинсы, белая рубашка апаш. Небольшого роста, пластичный.

Молодёжь неистово аплодирует. Встречи ждали давно, хоть и не надеялись. Но повезло – Театр на Таганке приехал в Ленинград.

Сильные удары по струнам:

Для меня будто ветром задуло костёр,
Когда он не вернулся из боя...

Песни звучат одна за другой. Среди них много о войне, неостывшая за 30 лет ненависть, скупые слёзы фронтового братства, где "проверка на прочность – бои".

Поёт, отдаваясь целиком. Сжигая себя. Это не сыграть. Это правда. Стоим в нескольких шагах от него. И каждый раз, когда гремят аплодисменты, слышим тихое – не в микрофон – для себя, только для себя – "Спасибо".

Сначала предполагалось так: концерт пройдёт без перерыва – ведь через три часа спектакль. Но студенты не отпустят, сразу стало ясно. Решили – Владимиру Семёновичу нужен небольшой отдых.

Занавеса не было, просто Высоцкий ушёл в глубину сцены, снял гитару...

И тут я решилась. Продираюсь сквозь толпу обступивших его.

"Корреспондент морской газеты?" – он удивлённо поднимает брови и оглядывается на организатора концерта – черноволосого бойкого человека. Видимо, была договорённость: никого из посторонних. Я в отчаянии – ничего себе журналистский "успех".

"Но всего два вопроса", – лепечу.

Лицо Владимира Семёновича смягчается.

"Десяти минут хватит?"

"Конечно", – отвечаю торопливо, чтобы не раздумал.

Гвалт стоит ужасный.

"Уголка тихого не найдём здесь?"

"Может быть, поднимемся в редакцию? Это рядом, по лестнице".

Взбегает легко. Гитару держит бережно, перед собой.

"Как Вы относитесь к песне? Своей песне? Какое место занимает она в Вашем творчестве? Ведь есть ещё и Театр на Таганке. Есть кинематограф..."

"Удивитесь, наверное, – говорит спокойно, голос густой и в то же время мягкий, – если использовать это изъезженное слово хобби, то отнесу его не к песне. Хотя многим хотелось бы этого. Нет, песня для меня – главное..."

Второй вопрос задаю, конечно, по тем временам глупейший.

"Собираюсь ли выпускать книгу стихов? – переспросил он. И усмехнулся. Горько и как-то беззащитно. – Собираюсь. Но разве от меня это зависит..."

Звонок на концерт. Решили – несколько минут он оставит для меня после концерта.

И снова жёсткие, жестокие песни о мещанстве, сытом чванстве, нравственной тупости...

Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в неё плюют...

Конечно, разговора после уже не получилось – до спектакля оставалось минут пятнадцать. А ещё надо было добраться до Дворца имени Первой пятилетки.

Но я приготовила блокнот и ручку:

"Пожалуйста, несколько слов для моряков".

На секунду задумавшись, размашисто пишет на листочке в клеточку: "Счастливо плавать и возвращаться. Добра. Высоцкий".

Отдавая ручку, улыбается:

"Успеха Вам, морской корреспондент. Хотя и напрасно это..."

Тогда я не поняла, что напрасно. Но он-то уж знал, как в воду глядел...

Репортаж написала быстро. Вот он сейчас передо мной, на пожелтевших редакционных бланках. Назвала "Красный, чёрный, белый". Объяснила это так: "Эмоциональную насыщенность песен Высоцкого можно сравнить, пожалуй, с плакатом. Художественные средства последнего весьма скупы и чаще всего плакатисты, ограничиваются тремя цветами..."

Это у Высоцкого-то художественные средства скупы... Но как говорится, что написано пером...

Наш осторожный редактор не поленился и созвонился с горкомом. Инструктор отдела пропаганды, в общем-то, миляга-парень, замахал руками...

Одним словом, печатать запретили. Категорически".*144

Итак, очередное интервью с Высоцким пошло не в газету, а в корзину. Почему? Вряд ли даже сами запрещающие могли бы членораздельно ответить на этот вопрос.

Ещё один концерт Высоцкого в Ленинграде состоялся 24 июня 1972 г. в ЛОМО. Об этом выступлении подробно рассказал В. Морган, чьи воспоминания я включил в эту главу без сокращений:

"Душным летом 1972 года в Ленинграде, на Чугунной улице, в коробке служебного помещения, называемой совещательной комнатой, где в тот момент находились поэт Г. Поженян и ещё двое незнакомых мне парней, я впервые лицом к лицу встретился с великим человеком – Владимиром Высоцким.

В то время я уже целый год трудился репортёром-подёнщиком на радио Ленинградского оптико-механического объединения, сокращённо – ЛОМО.

Великий тёзка мой к тому времени преуспел: бросил Киевский строительный институт, где учился по настоянию родителей (это ошибка – Высоцкий учился в Московском инженерно-строительном институте им. В. Куйбышева, – М. Ц.), закончил театральную студию, попробовал актёрскую силу на подмостках двух или трёх московских театров и прибыл в прославленный город на Неве уже в роли бессмертного Гамлета в составе труппы знаменитого Театра на Таганке.

Таганцы ставили пьесу Шекспира во Дворце культуры имени одной из советских пятилеток, уж не помню точно, какой по счёту. (Полагаю, В. Морган несколько лукавит: Дворец культуры им. Первой пятилетки был в Ленинграде местом весьма известным, – М. Ц.) Творческая интеллигенция и советско-партийная общественность Северной Пальмиры пришла в необычайное волнение от невиданного до сих пор Принца Датского, произносящего шекспировский монолог в переводе Бориса Пастернака на пустой сцене, у края свежевыкопанной могилы, в спортивном трико и с гитарой наперевес.

Кому-то это показалось, кому-то – не очень, кто – "за", кто – "против". Горячие дискуссии вокруг образа нового Гамлета, воплощённого на сцене Высоцким, переходили порой в рукопашные схватки. Особенно в студенческих общежитиях.

И вдруг в среде местных журналистов и газетчиков разнеслась удивительная весть, что всеобщий кумир выступит со своими песнями в конференц-зале ЛОМО. Здесь в то время находилась одна из лучших сцен тогдашнего Союза с любящим исполнителя интеллигентным и благодарным слушателем.

Бывшее ЛОМО – одна из передовых и крупнейших в мире фирм по оптике, радиотелемеханике и акустической аппаратуре для космоса и подводных изысканий. Трудилось там тогда тысяч сорок разного народу: все в наушниках производственной музыки, почти все сплошь в белых халатах и мягких тапочках, в герметично закупоренных помещениях с заданным микроклиматом, с Политехническим институтом на базе предприятия. Здесь становилось нормой: высококвалифицированный рабочий с одним, а то и с двумя инженерными дипломами.

Дюраль, стекло, бетон... Мягкие кресла просторного конференц-зала амфитеатром облегали небольшую открытую, полуовальную сцену, оборудованную микрофоном стационарной звукозаписывающей студии. А само предприятие, кстати, считалось "закрытым", оборонного значения, и чужих журналистов со стороны просто-напросто оттуда выгоняли. Информация местных газетчиков, поставляемая ими во внешний мир, тщательно отцеживалась через секретный отдел. В многотиражной газете ЛОМО "Знамя" (правильное название газеты – "Знамя прогресса", – М. Ц.) сотрудничал в те годы Сергей Довлатов, черпая там материал для своих первых рассказов, и вырастая в известного писателя.

Со всех ног бросился я к своему редактору на радио, сообщая о скором прибытии Высоцкого. Она поморщилась.

– Что ты предлагаешь?

– Конечно, музыкально-литературную композицию! – воскликнул я, по-молодому наивный, хотя уже не однажды "битый".

К тому времени мне удалось озвучить в эфире стихи тогда ещё гонимого Эдуардаса Межелайтиса, снабдить музыкой мягкий, "камерный" мир ленинградской поэтессы Тамары Никитиной, других редко печатаемых лириков, не считая местных талантов из литературного объединения ЛОМО. Мне казалось довольно несложным создать радиокомпозицию по творчеству Высоцкого, принимая во внимание высокую степень его блистающего самобытностью поэтического таланта и широкую уже к тому времени известность поэта и ведущего артиста Театра на Таганке. Но редактором моим была женщина предпенсионного возраста, познавшая все тайны партийной жизни. На прекрасных студийных "МэЗах" она частенько и скрытно переписывала песни того же самого Высоцкого, неплохо приторговывая бобинами по 100 рэ за штуку (это в те времена!), так как только она пользовалась правом на внос и вынос магнитофонной ленты через проходную. Мне, однако, начинающая бизнес-коммунистка жёстко отрезала:

– Нет! – А потом, чуть подумав, – Может быть, только минут на пять в "Новостях".

Её скепсис и настороженность мне были непонятны. В свои тридцать лет я совершенно не реагировал на то, что всего лишь четыре года назад, жарким летом 68-го, под гусеницами советских танков погибла "пражская весна" в Чехословакии, и что как раз в 72-м началась очередная чистка в рядах творческой интеллигенции Союза.

По словам нынешнего нашего земляка Станислава Холмогорова, двенадцать лет проработавшего в Театре на Таганке, накал страстей и ужас ожидаемого разгрома труппы с особой силой выражен в песне Высоцкого "Ещё не вечер", в которой любимый театр ассоциируется с пиратским кораблём "Корсар", едва держащимся на плаву. Только отчаянный телефонный звонок "по вертушке" главного режиссёра Юрия Любимова Генсеку Брежневу помог ему спасти своё сценическое детище.

Всего этого, конечно, не знали в то время ни я, ни редакторша. Но она была всё же искушённее меня. Предстоящая встреча в ЛОМО с Высоцким нигде в городе заранее не была объявлена, и я, обрадовавшись отсутствию пишущей братии, помчался с портативным магнитофоном "Репортёр-5" венгерского производства на интервью с поэтом. А моя руководительница мигом отправилась в партком совет держать: пускать в эфир сообщение о Высоцком или не пускать?

Новая трудность неожиданно настигла меня у самых дверей конференц-зала. Поклонницы Высоцкого – молодые работницы и те, кому "по блату" удалось попасть на территорию головного предприятия, запрудили собой все подходы-выходы. Как и положено соперницам, стояли они молча, отчуждённо друг от друга. Но когда перед началом концерта появился Высоцкий в оцеплении народных дружинников, истеричные почитательницы поэта всей своей массой устремились к нему. Пробиться сквозь них было просто невозможно.

Крепким парням удалось затиснуть непризнанного гения в продолговатую комнату. Пятеро из них заняли круговую оборону у дверей, и к призывным выкликам юных ленинградок "Володя! Володя!" приметался и мой сердитый баритончик: "Пресса! Пресса! Здесь – пресса!". Я при этом яростно работал локтями, держа над головой красную книжечку с золотым тиснением.

Растерявшийся дружинник вставил голову в дверь и сообщил в пространство:

– Там какой-то из прессы...

– Кто такой? – резко спросил глухой, как бы простуженный басок.

– Я – корреспондент местного радиовещания!

– А-а-а... Тогда заходи, – улыбчиво протянул Высоцкий, и коротко, но участливо спросил:

– В чём нужда?

– Только небольшую радиобеседу для наших слушателей – работников объединения, – сказал я.

... В появившейся потом песне "Интервью" Высоцкий дал нелестный отзыв о деятелях масс-медиа, но полагаю, это не про меня. А опасливые советские журналисты, думаю, в то время не баловали его своим вниманием. Наверное, поэтому на мои слова Высоцкий удивлённо вскинул брови, пристально вгляделся в меня и пророкотал окрепшим голосом:

– После... После концерта. Минут десять, не больше.

– Раз уж у нас тут сидит корреспондент, – сказал Поженян, – я поведаю для всех об одном случае, о котором рассказал мне военный моряк... Уж не знаю, в каком районе мирового океана их подводная лодка, субмарина, потерпела аварию и легла на грунт. Лежать морякам на дне пришлось сорок восемь часов, задыхаясь от недостатка кислорода, обливаясь потом. У нескольких членов экипажа, в том числе у замполита, помутился рассудок. В изолированном отсеке подлодки оказался магнитофон с записями песен Высоцкого. Все эти долгие, жуткие часы они беспрерывно крутили кассеты и выжили. Особый эмоциональный настрой вызвала у моряков песня "Спасите наши души".

Прищурившись, словно всматриваясь в темноту сквозь прожектора, подхватил тему героики и Высоцкий:

– Вот у меня недавно был случай, на репетиции... Стоим мы на сцене у края "могилы". Там есть такой деревянный брус. И вдруг мой напарник оступается и летит головой прямо на угол. У меня сердце захолонуло. Но я этого парня успел подхватить и говорю ему: "Теперь ты мне по гроб своей жизни обязан". А он смеется: "Нет, говорит, теперь ты меня должен до самой пенсии содержать!".

По ходу этого рассказа я впервые получил возможность увидеть поэта и отметил его прекрасную физическую подготовку, крепко сбитое тело человека невысокого роста, замечательную координацию движений и мгновенную реакцию. Поразило меня двойственное впечатление, которое оставляло его лицо. Внешне Высоцкий мог вполне сойти за ничем не примечательного московского парня, если бы не какое-то тонкое, идущее изнутри благородство. Чёлка. Тяжёлый подбородок. Густые брови. Оттопыренная нижняя губа. И постоянно сдерживаемая внутренняя сила.

Показалось, что Высоцкого занимает в его рассказе нравственная сторона процесса "спасение – благодарность". Он, видимо, и размышлял об этом, когда заметил, что я, настырный, давно уже тихонько включил свой магнитофон.

– Ну, спрашивай уже, – понятливо усмехнулся он.

– Владимир, – отчётливо и смело, как в прямом эфире, задал я свой первый вопрос, – скажите, пожалуйста, как Вас по отчеству?

– Зачем это Вам? – неожиданно резко и тяжело откликнулся Высоцкий.

– Вы – всенародный поэт, известный артист известнейшего театра в нашей стране и за рубежом, Вы старше меня и встреча наша официальная. Не могу же я перед радиослушателями называть вас просто Володей. Как-то несообразно с ситуацией, – как мог, объяснил я.

– Ну, Семёнович, – нехотя буркнул Володя. И отпарировал: – А Вас как?

– Ну, Иванович, – в тон ему подхватил я. – Итак, Владимир Семёнович, скажите, пожалуйста, как Вы оцениваете своё творчество? Вы – кто: менестрель, бард, шансонье?

– Я поэт! – твёрдо, как математическую формулу, произнёс Высоцкий. – Я – поэт, который пишет стихи и исполняет их под гитару. Я никогда не пою чужие песни или стихи. Я думаю, что если бы Пушкин жил в наше время, он бы тоже исполнял свои стихи под гитару. Он, кажется, владел каким-то музыкальным инструментом.

– А кто Ваш любимый поэт?

– Я всех и по-разному люблю. Нельзя любить только одного кого-то, исключительно выборочно.

– Где и какие Ваши книги могут почитать наши радиослушатели?

Высоцкий задержался с ответом. Вмешался Поженян:

– На этот вопрос я отвечу. Мы, друзья, помогаем Володе с выпуском первого поэтического сборника. Он скоро выйдет, мы надеемся.

– А какой совет Вы могли бы дать молодым людям? Как стать знаменитым или, скажем, известным?

– Выйти на улицу, например, Горького, – пожал плечами Высоцкий, – выбрать витрину побольше, и – ногой! Чтоб стёклышки посыпались. – Его примеры были, что называется, от "противного". – Смотря, кто к какой известности стремится...

Продолжить Высоцкому не удалось. Стремительно распахнулась дверь и, вырвавшись из рук дружинников, в комнату вбежала разгорячённая борьбой блондинка с накладными ресницами и румянами на щеках, в ослепительно серебряном платье с люрексом, вся похожая на космическое создание, и стала медленно надвигаться прямо на Высоцкого. "Вторжение" незнакомки меня взволновало только по одной причине: не помешала бы она нашему интервью!

А Высоцкий, сидевший за столом вполоборота в мою сторону, даже не переменил позу, только зыркнул на девицу да по-боксёрски набычился.

Не встретив у поэта, видимо, ожидаемой реакции, поклонница разочарованно развернулась и (о, счастье!) выпорхнула из комнаты. Я облегчённо вздохнул.

– Итак, – вернул меня к прозе жизни ровный голос Высоцкого, – продолжим нашу беседу...

– Владимир Семёнович, расскажите, пожалуйста, как зародился замысел непривычного зрителям образа Гамлета, которого Вы играете на сцене? – задал я новый вопрос.

– Однажды, – раздумчиво надиктовывал Высоцкий, – мы с Юрием Любимовым оказались в одном купе скорого поезда. Я рассказал Юрию, как я воспринимаю Гамлета и всю эту пьесу. Начиная с монолога "Быть или не быть". Знака вопроса в этом предложении у Шекспира нигде нет. И мы не должны канонически считать, что Гамлет – этакая полубезумная личность, запутавшаяся в сетях обстоятельств. Нет, Гамлет – это не потерявший разум уличный артист. Он – принц, царедворец, его учили этой науке: управлять собой, своей судьбой и людьми. Возраст у него совершенно зрелого мужчины. Не случайно, а намеренно он протыкает шпагой за занавесью подслушивающего противника. Он осознанно расправляется со всеми своими врагами. Он для этого и прибыл на корабле из Англии, чтобы навести порядок в своём доме...

И тут в конференц-зале прозвенел первый звонок.

– Что Вы хотели бы пожелать нашим радиослушателям-оптикам? – заученно выпалил я под конец.

– Чтобы здоровы были. Чтобы выпускали больше очков, биноклей, фотоаппаратов и микроскопов. Ну, что там ещё?

– А Вам, Владимир Семёнович, – дальнейших творческих удач и свершений!

Я выхватил из кармана театральную программку "Гамлета" и попросил у Высоцкого автограф. Мыслями он уже весь был на эстраде и буквально слово в слово повторил своё пожелание, добавив только: "Дорогим оптикам".

Этот вечер мне запомнился на всю жизнь. Свет в зале во время исполнения погасили. Высоцкий выглядел эффектно: старинная, заправленная в брюки русская косоворотка малинового цвета с горячим оттенком.

Публика восторженно воспринимала затаённую иронию в стихах поэта, а клокочущая боль, вырывающаяся из его истерзанного горла, казалась той самой болью по утраченному людьми человеческому достоинству.

Поражало произношение артиста. До Высоцкого никто так не пел. Общепринятые правила предписывали певцу "сглатывать" консонанты, добиваясь идеально открытого звучания гласных. Новатор по природе и бунтарь, Высоцкий "вытягивал" согласные, казалось бы, мёртвые звуки в конце слов, и они оживали, послушные его воле.

... Скоро новая манера исполнения станет почти нормативом. Но Высоцкий и здесь был первым. Не знаю, кто-нибудь до меня отважился взять интервью у поэта, гонимого партийным официозом? Вряд ли. Не оказалось киноплёнок и видеозаписей театральных постановок, в которых был занят Прометей-Высоцкий. В вихре житейских бурь пропала часть моих материалов, а оставшиеся я отправил в Комиссию по творческому наследию поэта. Но чем дальше отстоит от нас то время, тем крупнее и рельефнее обозначается для потомков сложное и многогранное творчество Высоцкого. И я счастлив, что интервью, которое я провёл с ним, вышло в эфир летом 72-го. Интервью, ставшее для меня самым значительным событием в моей творческой жизни.

... На улице Пржевальского, неподалеку от Театральной площади и того самого Дворца культуры, жил мой младший и единственный брат Александр. Шли мы с ним как-то по своим заботам, и вдруг я снова и, как оказалось, в последний раз увидел Высоцкого. В знакомой малиновой косоворотке, в сапогах, верхом на лошади поэт триумфально пересекал асфальтное пространство Театральной площади и перепутанные в этом месте трамвайные рельсы. Никто из постоянно дежурящих здесь милиционеров не останавливал всадника. Они знали его в лицо, И кто предполагал тогда: певцом какой эпохи будет этот поэт? И запомнился мне Высоцкий именно таким: гордым, величественным и необыкновенно красивым".*145

Корреспондент упомянутой В. Морганом многотиражной газеты ЛОМО "Знамя прогресса" тоже брала в тот день интервью у Высоцкого. Об этом интервью долгие годы не знали даже самые дотошные знатоки жизни поэта. Его обнаружил и напечатал в журнале "Вагант" известный московский высоцковед В. Дузь-Крятченко. Приведу текст без сокращений:

"... Небольшого роста. В алой рубахе. Резковатым жестом с загорелого лба – пшеничную прядь... Принц датский. Гамлет "таганский". С гитарой. – Вам, наверно, часто задают этот вопрос: почему Вы, "Хозяин тайги", участник "Опасных гастролей", альпинист в связке, – Гамлет? Неисповедимы пути актёра, или эта роль – давно обдуманный шаг с "узкой" тропы?

– Несколько лет назад мы возвращались из Дубны. Я сидел напротив Любимова, главного режиссёра нашего театра, и два часа под стук колёс объяснял ему, почему хочу играть Гамлета. В поезде происходила как бы "защита роли".

– И, значит, нужны были веские аргументы в пользу вашего Гамлета?

– Основной аргумент может, наверно, показаться смешным и странным. Последнее время я слышал от многих хороших актрис, что их мечта – роль Гамлета. Конечно, женская доля в театре тяжелее мужской: меньше интересной работы. Не создали драматурги "женского Гамлета". Есть леди Макбет, ещё два-три образа – и всё... Но, с другой стороны, мне кажется, что раз женщины мечтают о "Гамлете" – значит, он ещё не сыгран.

– То есть, не сыгран исчерпывающе?

– Грубо говоря, не сыгран "по-мужски"... Для меня Гамлет не совсем такой, каких я видел на сцене, и каким от души аплодировал. Он принц крови, он жил в жёстокое время, когда ели мясо с ножа, дрались на поединках. Он 30 лет варился в этом соку и готов управлять государством. Чингисхан говорил: "Диктатор должен быть человеком с короткой шеей". Мой Гамлет – "с короткой шеей". Но это лишь одна грань сложного и тонкого образа. Гамлет учился в университете, вдохнул новых идей... Он не принимает всего, что происходит вокруг, ему отвратительны эти методы борьбы, но и сам он не может действовать иначе, чем другие, и мучится именно оттого...

И всё же мой Гамлет не решает вопроса "Быть или не быть?" Между прочим, у Шекспира нет после этой фразы вопросительного знака. Гамлет – нормальный человек; он понимает, что жизнь всё равно прекрасна, хотя ему тесно и тошно в этом мире, хотя иногда он доходит почти до помешательства... Всё равно он нормальный человек. Помните: "Кем бы я не стал изображать себя...". Но я, кажется, увлёкся. Не стоит так глубоко закапываться. Можно ногу сломать. Да что там ногу. Жизнь можно сломать на "Гамлете".

Мы покажем спектакль ещё несколько раз и, кстати, сегодня – через два часа...

– Но это сообщение, очевидно, нельзя принять как приглашение для тружеников ЛОМО? Билеты в ваш театр не достать...

– И коллектив театра это обстоятельство, сами понимаете, радует... Но к ЛОМО у нас особое отношение, поэтому я сейчас здесь, и не впервые. Дело в том, что рядом со старым зданием нашего театра строится новое, и нам бы очень хотелось, чтобы звукоаппаратура для него была изготовлена в ЛОМО. Мы уверены, что всё, сделанное здесь, от маленького аппарата до большого телескопа, – со знаком качества...

К сожалению, вся труппа не могла сегодня приехать: гастроли очень напряжённые. И я просто показал, ну, что ли, своё хобби – новые песни...

– Кстати о песнях. Многие ваши песни звучали в фильмах с вашим участием, использовались в постановках вашего и других театров... Но уже были попытки исполнять их с эстрады. Как вы относитесь к последнему?

– Злюсь. Это не Песни в прямом смысле, так же как я не певец. И я никогда не рискну исполнять песню, написанную другим человеком. Но люблю, когда "меня поют" мои друзья, актёры нашего театра. Это уже совсем другое...

– Сейчас много говорят о менестрелях, бардах, и т. д., и т. п. Фактически об особом жанре в искусстве – когда автор слов, музыки и исполнитель в одном лице. Но, видимо, для каждого, кто пробует себя в этом жанре, одна из трёх муз всё-таки главная. И для Вас, наверное, – стихи?

– Да, я ни в коей мере не причисляю себя ни к бардам, ни к менестрелям. Это надуманные слова. Я пишу стихи, которые лучше звучат ритмизованно, под гитару, – вот и всё...

– Вам бы хотелось их опубликовать, издать сборник?

– Конечно. Это, наверно, мечта, каждого пишущего. Я уже думал об этом, и мои друзья, поэты, обещают помочь. Во всяком случае, нужно поработать: не всё, что хорошо звучит, так же хорошо ляжет на бумагу...

– А каким циклом Вы бы открыли свой сборник?

– Стихами о Великой Отечественной. Меня иногда спрашивают: "Почему ты так много пишешь на эту тему? Можно подумать, что всю войну прошёл, а сам в это время ещё пешком под стол ходил". Это хорошо, что так можно подумать... Вообще мне кажется, человек должен ощущать себя современником любой справедливой борьбы, когда бы и где бы она ни происходила.

– Очевидно, это не только Ваша точка зрения, но и один из главных девизов Театра на Таганке?

– Можно судить по репертуару: "Десять дней, которые потрясли мир", "Гамлет", "Галилей". Последняя работа театра – спектакль по стихам и поэме Евгения Евтушенко об Америке – сыграли всего два раза и будем теперь играть в новом сезоне. Работаем над спектаклем, озаглавленным фразой Пушкина: "Вот и славно, вот и хорошо!.."

– Владимир Семёнович, поскольку в Вашем лице сегодня весь коллектив театра, не могли бы Вы сказать несколько слов для читателей еженедельника? (Ведь зал вместил далеко не всех поклонников "Таганки").

– Могу сказать, что наш творческий коллектив желает успехов вашему творческому коллективу, особенно в работе вашего коллектива для нашего коллектива. А мы, в свою очередь, и в следующие гастроли не будем мучиться над вопросом "Быть или не быть?" на Чугунной...

И взглянув на часы – Гамлет сбежал по лестнице с легкостью и быстротой натренированного спортсмена..."*146

О выступлениях Высоцкого в общежитии ЛЭТИ, перед студентами физико-технического института в посёлке Шувалово, на заводе имени Я. Свердлова и в Институте токов высокой частоты практически ничего не известно. Несколько больше мы знаем о выступлении Высоцкого в ДК им. Кирова. Видимо, запомнилось это выступление его организаторам из-за различного рода неприятностей.

"Пожалуй, самым нервным был для меня концерт Высоцкого в ДК им. Кирова, – говорил мне Э. Крейнин. – Первоначально концерт должен был состояться в Доме архитектора. Переговоры с дирекцией Дома вела по моей просьбе главный архитектор ВАМИ, член Союза архитекторов И. В. Ерофалова. Согласие на проведение концерта было получено, и мы приступили к изготовлению и распространению билетов. Но... В день концерта Ерофаловой неожиданно позвонили из Дома архитектора и сообщили, что все договорённости отменяются. Очевидно, испугались ответственности и решили не рисковать. Ведь это было время, когда концертная деятельность Высоцкого в Ленинграде официально не поощрялась.

Пришлось срочно искать другое помещение. Нам удалось договориться с Малым залом ДК им. Кирова. Кого-то мы успели предупредить, для остальных пришлось организовывать подвозку (от Дома архитектора). В общем, концерт состоялся.

Но и здесь не обошлось без ложки дёгтя. О том, что во Дворец культуры приехал Высоцкий, очень быстро узнали сотрудники ДК. Многие из них пришли в зал. Увидеть и услышать живого Высоцкого – большая удача. Доложили о Высоцком и директору Дворца. Тот нашёл меня и потребовал немедленно прекратить концерт. К счастью, Володя уже завершал выступление. Я передал ему записку, что, мол, через несколько минут здесь должно начаться какое-то мероприятие. Он, конечно, всё понял и, исполнив ещё одну песню, попрощался с залом".*147

Э. Крейнин затруднился датировать тот концерт. Мне помогла Н. Кане, припомнившая, что это выступление состоялось в тот же период времени, что и концерт на Лампушке, описанный в литературе, посвящённой Высоцкому, настолько детально, что ему надо посвятить отдельную главу.

Концерт под открытым небом

Выступление на озере стало, наверное, самым известным концертом Высоцкого. О нём высказались, кажется, все, кто там был и, рассказали обо всём, что было, и даже, как мы увидим далее, о том, чего не было. Впрочем, по порядку.

Выступление Высоцкого планировалось провести в уже хорошо известном нам клубе "Восток", но...

Н. Кане, бывший председатель совета клуба: "Но должностные лица отказали. Они просто боялись. Высоцкий ехать за город согласился. О какой бы то ни было рекламе концерта речи быть не могло. Оповещали друг друга при личной встрече или по телефону. Зато зрительных мест на природе было много, и количество приглашённых росло лавинообразно".*148

А. Яхныч, член клуба "Восток": "Зал не вмещал всех желающих побывать на концерте Высоцкого, поэтому мы сразу планировали концерт в лесу. Ну и, кроме того, у нас очень активно действовал идеологический отдел обкома партии.

Нам вообще приходилось иметь много дел с этим отделом. Вы знаете, наш клуб – это единственный в Советском Союзе клуб такого рода, который с момента создания не был ни разу закрыт и существует до сих пор. Это произошло потому, что мы умели всячески изворачиваться.

Организацией этого вечера занималась Наташа Смирнова, а отвозил Высоцкого туда на своей машине Станислав Хлусевич".*149

С. Хлусевич, член клуба "Восток": "В тот год в Ленинград приезжала "Таганка". В силу некоторых обстоятельств Высоцкого надо было везти на концерт в районе Сосново на машине, в Ленинграде ему концерт не разрешили. Мне предложили, чтоб я его отвёз, так что общение было очень коротким".*150

Н. Курчев, член клуба "Восток": "На платформе в Сосново нас встречал человек в одних плавках, но с плакатом в руках – "Свадьба". Это чтобы не вызывать нездорового любопытства. Правила конспирации нами соблюдались. Непосвящённые ничего бы не заподозрили, а посвящённые даже знали фамилию встречающего – Степанов из группы Михаила Кане, прибывшей накануне вечером".*151

Н. Смирнова: "По пустынному Приозёрскому шоссе мы просто летели. Чуть впереди на новеньких "Жигулях" шёл Миша Крыжановский, с ним – Юра Кукин, поклонникам авторской песни это имя говорит о многом.

В семьдесят втором году, если помните, стояла страшная жара. Возможно, поэтому в районе Лемболово лопнуло колесо. Тряхнуло нас так, что если бы Хлусевич не справился с управлением, машина точно бы перевернулась.

Остановились. Почти шоковую паузу прервал Высоцкий – хвалебными словами в адрес водителя. Стас принялся менять колесо. Мы с Володей прошлись по дороге: интересно было знать, в чём причина прокола; ничего колюще-режущего так и не нашли.

Вернулся Крыжановский, стал уговаривать Высоцкого пересесть к нему. Володя вспылил:

– Ну уж нет! Я с этими людьми ехал – с ними и доеду. Бросать их в такой ситуации не имею морального права".*152

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

Озеро Лампушка'', 1.07.1972 г. Справа от Высоцкого – М. Крыжановский

Ю. Кукин: "У костра Высоцкий спросил окруживших его людей в купальниках да плавках:

– Микрофонов ни у кого нет?

– Нет, нет, разве что у кого-то в трусах, – отшутились.

– Ну и слава Богу. Тогда я спою парочку песен из тех, что записывать не собираюсь. Я, можно сказать, каждую ночь пишу по песне – по две – и всё – брак, всё наутро – в корзину.

Михаил Крыжановский, страстный коллекционер, вздохнул: "Мне бы эту корзину!"

– Потому-то я и опасаюсь микрофонов".*153

На этом концерте выступал не только Высоцкий. Перед ним выступали ленинградский бард М. Кане и Ю. Кукин. А потом Высоцкий спел к восторгу собравшихся двадцать две песни!

Цыбульский Марк: Владимир Высоцкий в Ленинграде 1972 год

''Озеро Лампушка'', 1.07.1972 г.

Н. Курчев договорился с сотрудником ленинградского ГАИ Г. Сиразетдиновым, и тот на служебном мотоцикле привёз громкоговоритель – без этого концерт просто не мог бы состояться. Я специально подчёркиваю это обстоятельство, поскольку иначе абсолютно непонятно, почему Высоцкий решил петь рядом с мотоциклом, который оказался запечатлённым на десятках фотографий, сделанных во время выступления.

Ю. Кукин: "В город мы возвращались на Мишиной машине. С нами был Виктор Иванович Матров, мой знакомый, официант из Петродворца, человек до безумия влюблённый в Высоцкого. На Лампушке они познакомились, Володе Виктор понравился. Всю дорогу Матров о чём-то расспрашивал Высоцкого. А тот, насколько я могу судить, безжалостно врал! Высоцкий – артист, он как бы вошёл в роль. Матров для него был восторженной публикой..."*154

М. Крыжановский, коллекционер записей бардов: "Что происходило на обратном пути, никто, кроме меня, не знает. Я вёз Кукина и ещё такого Матрова, официанта из ресторана в Петергофе, который всё время бубнил, что он не понимает, зачем записывать песни Высоцкого. Вот он Высоцкого раз посмотрел, раз послушал, и ему хватит на десять лет впечатлений. Зачем записывать?

Значит, везти его обратно выпало мне. Было воскресенье. Спектакль начинался то ли в 19.00, то ли в 19.30. А собирались мы выезжать в шестнадцать часов.

Я Володю подталкиваю, мол, пора ехать. А он совершенно не реагирует. Ему интересно – и больше ни о чём он слышать не хочет. Вот уже буквально полчаса до начала спектакля остаётся. Наконец, выезжаем. Вы представляете себе ленинградское приозёрское шоссе в воскресенье во второй половине дня – однорядное движение, сплошная осевая линия, сплошной поток машин 30-40 км до Ленинграда, возвращающихся в город. Мы, естественно, попадаем в этот поток. Он сидит рядом, на переднем сиденье, прямо-таки кипит:

– Давай, скорее!

А у меня в талоне две дырки. И если я нарушу правила, а я знаю, что у нас ГАИ совершенно железное на этой трассе, то ли превышу скорость, то ли пересеку осевую линию – мне будет обеспечена последняя дырка.

– Дай я сяду за руль.

– Никаких, не могу дать тебе руль, потому что это не твой автомобиль, и ты ничего не понимаешь.

Ругались страшно. Он нервничает, а я еду, как все, в потоке, потому что закон – тайга. Не могу себе позволить нарушить.

А мне прав жалко. Потому что тогда у нас были так гайки закручены, что чуть что – права отбирают. Это значит пересдача – она займёт массу времени. А быть без машины в самый сезон, когда только и ездить... Ну, не мог я себе этого позволить. В общем, приехали мы чуть ли не на час позже начала спектакля.

Подъезжаем и наблюдаем такую картину. Вдоль Крюкового канала прогуливаются Хмельницкий, Золотухин, Васильев. Посматривают вверх, как будто Высоцкий спустится откуда-то с небес. Ходят кругом и смотрят, откуда он появится. Это ДК Первой пятилетки. Короче, они у служебного входа болтаются с потерянным видом. Я подкатываю, Володя спокойно, не торопясь, выходит. И эта тройка совершенно не высказывает никаких эмоций, а тихо и спокойно идёт переодеваться к спектаклю".*155

Это – то, что было. А теперь о том, чего не было. Несколько лет назад в самиздате ходили заметки под приковывающим внимание названием "Высоцкий на Лампушке, или Хроника неудавшегося убийства". В моём архиве они хранятся с автографом автора, М. Шишмарёва, хотя я с ним никогда не встречался. Кто-то когда-то сделал мне такой подарок.

Автор доказательствами себя не утруждает: "Владимира Высоцкого должны были убить в лесу под Сосново 1 июля 1972 года. Приказ в форме пожелания исходил от двух членов Политбюро", – так начинается "страшная сказка".

В общем, Высоцкий остался в живых только по двум причинам: во-первых, вместо него пел двойник (очевидно, подготовленный другими членами Политбюро, – М. Ц.). Во-вторых, автор статьи, оказывается, был настоящим суперменом.

"Двойник в полном гриме был радостно встречен публикой. Знал ли Высоцкий, что его уже подменили на берегу? Что его одежду уже забрал двойник (сам Высоцкий, очевидно, в город вернулся голым, – М. Ц.). Двойник быстро переходил холм, и вся толпа бросилась занимать места у микрофона. Берег сразу опустел.

Я смотрел, как забавно Высоцкий бултыхается в воде. (Вообще-то бултыхаться, тем более, забавно, может человек, едва умеющий держаться на плаву, а Высоцкий переплывал Волгу, – М. Ц.) Что-то заставило меня насторожиться. По характерным пузырям я "вычислил" аквалангиста. Внимательно присмотрелся: точно! Под Высоцким плавает аквалангист. Спустя десятилетия я узнал, что немного ошибся: было два аквалангиста (пройдёт ещё десяток лет, окажется, что их было восемь, – М. Ц.). По первому варианту ликвидации они должны были подержать Высоцкого под водой.

Перевёрнутым стаканом я несколько раз хлопнул по воде: так на Волге приманивают сомов, и этот звук "бьёт по ушам" подводников. Высоцкий проделывал кульбиты, плыл зигзагами, наконец, выскочил на берег". (Наш супермен, видимо, стакан всегда носил в кармане. Очевидно, на случай охраны Высоцкого от покушений. Да и вообще... Мало ли – вдруг сома приманить захочется... – М. Ц.)

Но на этом "происки спецслужб" не закончились. "К нам направились двое в чёрных очках, но я взялся за топор. Тогда я хорошо метал топор и с 15 метров разрубал консервные банки. Те двое оставили нас в покое". (Очевидно, об умении автора метать топор "прекрасно знали в КГБ", да и в Политбюро были наслышаны, так что двое в очках предпочли не связываться, – М. Ц.)

"Спустя десятилетия я узнал о втором варианте убийства: в лес въезжают милицейские машины и включают сирены, в суматохе человек в чёрных очках с золотой оправой – старлей КГБ – должен вонзить несколько раз нож в спину Владимира Высоцкого". (Да машины, едущие по лесу, как по шоссе, и без сирен панику бы навели! – М. Ц.)

Подобных "воспоминаний" не удостаивался ни один концерт Высоцкого!

В гостях у ленинградцев

В тот приезд в Ленинград Высоцкий пел в нескольких домах, о чём свидетельствуют воспоминания и фонограммы. "21-го (июня, – М. Ц.) мы локально отметили мой день. Сначала с Володей в "Астории", потом с Иваном и Кирой (И. Дыховичным и К. Ласкари, – М. Ц.) в номере под джин с тоником и закончили дома у Н. Ургант", – записал в дневнике В. Золотухин.*156

26 июня Высоцкий был в гостях у Г. Толмачёва. Это был "квартирник" в полном смысле этого слова – Высоцкий с самого начала объявил: "Георгий, – для твоей коллекции", и спел девять новых песен. Можно себе представить, с какой скоростью разошлись они по Ленинграду!

Вскоре после выступления на Лампушке Высоцкий побывал в гостях и пел у упомянутого в предыдущей главе Галея Сиразетдинова. Об этом мне рассказала его вдова Галина. Самой её в тот момент дома не было, поэтому знает о визите Высоцкого только со слов мужа.

5 июля Высоцкий побывал в гостях у организатора его выступлений в ЛИЯФе Н. Попова. И здесь было записано девять песен, в том числе, одна крайне редко встречающаяся в фонограммах (собственно, кроме исполнения у Н. Попова, известно только ещё одно) – "Моя метрика где-то в архиве хранится..."

Вспоминает Э. Крейнин: "Были мы вместе с Володей и в гостях у Николая и Антонины Поповых, в доме на Новосибирской улице, возможно, уже после его выступления в ЛИЯФе.

Приглашённых было много, кто-то пришёл с кассетным магнитофоном, хотя Высоцкий и предупредил нас, чтобы никаких записей не делали.

Он много пел. Был чудесный летний вечер. Духота в квартире заставила открыть окна. Многие прохожие на улице останавливались под окнами, недоумевая: неужели – живой Высоцкий или это, всё-таки, магнитофонная запись? Было и застолье, но почему-то об этом моя память молчит. Зато хорошо помню, что была там Наташа Смирнова. Она принесла с собой несколько Володиных фотографий. Одну из них он надписал мне: "Эдик! Ты хороший человек со знаком +"".*157

Разумеется, помнит о том вечере и хозяин квартиры Николай Павлович Попов, с которым мне довелось побеседовать 4 марта 2007 года.

"М. Ц. – Вы познакомились с Высоцким через Эдуарда Крейнина?

Н. П. – Да, конечно, через Эдика. Это было в 1972 году. Высоцкий, собственно, приезжал в ЛИЯФ и раньше, был концерт его в 1967 году, но я к этому никакого отношения не имел. Был у нас такой Борухович, который ведал всеми культурными делами. Может быть, Высоцкий был тогда по его приглашению, я точно не знаю.

Я его приглашал в ЛИЯФ дважды – в 1972 году, тогда было два концерта, и в 1974-м.

М. Ц. – Пожалуйста, расскажите, как Высоцкий пел у Вас дома. По какому адресу Вы жили?

Н. П. – Новосибирская улица, дом 2, квартира 34. Было это в начале июля 1972 года. Насколько я помню, это было 5 июля, но надо будет посмотреть на коробку с плёнкой, там стоит дата.

Это было уже фактически ночью. Мы встречали Володю после спектакля в ДК имени Первой пятилетки. Мы за ним приехали в двенадцать часов, а проводили обратно часов в пять утра.

Володя пришёл с очень красивой молоденькой девушкой. Мы думали, что это его знакомая, а оказалось, что ничего подобного. Должен был прийти сын Марины Влади, но по какой-то причине его не было, и он хотел их познакомить.

Ко мне домой пришли послушать Высоцкого физики-теоретики из ЛИЯФа. Был очень известный физик, к сожалению, недавно умерший, Володя Грибов. Были Лёша Ансельм, Юрий Викторович Петров. В общем, вся физическая элита.

И ещё пришёл один человек... Сказал, что он приятель Эдика Крейнина. Пришёл он с большим чемоданом, в котором был магнитофон, и с фотоаппаратом. Всех снимал и записывал. Запись ему пришлось прекратить, потому что Володя попросил его этого не делать. А фотографий он наделал много и сказал, что он потом их всем раздаст. И больше мы этого человека не видели и поняли, что это был КГБэшник.

М. Ц. – Так ведь Крейнин был на этой встрече. А этот человек представился его знакомым!

Н. П. – Да вот, представьте себе, как он умело лавировал! Я только потом у Эдика спросил о нём, и оказалось, что Эдик понятия о нём не имел и полагал, что это один из приглашённых гостей.

У нас там во дворе было общежитие библиотечного института, и часа в два ночи в дверь позвонили какие-то девушки, сказали, что у них студентки и попросили пустить их послушать Высоцкого. Я говорю: "Да нет, это запись". Они отвечают: "Да нет, мы можем отличить запись от живого голоса". Пришлось пустить их.

Было много еды и много вина, но Володя не пил. Как хозяину квартиры мне приходилось много вертеться, поэтому я даже плохо слышал разговоры, которые там велись.

Ещё такой произошёл случай. Проявив широкую натуру, я подвёл Высоцкого к книжным стеллажам и сказал: "Володя, какую книгу выберешь, такая будет твоей". Он выбрал очень редкую, дореволюционного издания "Историю Христа", перевод с английского, а потом попросил ещё Библию. Это было американское издание, но не карманное, а довольно большая книга. Эту книгу я ему тоже подарил, а потом оказалось, что это моей жене дали только почитать..."

Ещё один домашний концерт Высоцкого состоялся 22 июня 1972 года. Сначала – слово В. Золотухину:

"22-го приехала Ия (Саввина, – М. Ц.). Я проспал встретить её. Ездил на "Ленфильм", на рынок с Мариной Хочинской. И собрались мы в мастерской... на 10-м этаже. Ай, какая красота! Такого дня рождения я не помню у себя. Был цвет нации и соответствовал своему назначению. Золотухин, Саввина, Высоцкий, Хмельницкий, Смехов с женой, Васильев с женой, Хочинский с женой, Азизян, Дыховичный, Ласкари Кира с Н. Ургант... Дивный вечер! Пели все, смеялись, плясали. Много и счастливо пел Володя. Мы с Сашкой (А. Хочинский, – М. Ц.) из "Бумбараша" – "Журавля" и всё остальное. Володя развёз всех на своей машине марки "Рено". Прекрасно... На утро "Антимиры". Все в форме и с воспоминаниями. Редко удаются такие вечера. Этот войдёт в жизнь участвующих надолго, на всю.... Дубль такого же вечера был 4-го, там же, с прибавлением новых лиц".*158

Трудно сказать, все ли присутствовавшие помнят тот вечер, как предсказал В. Золотухин, но принимавший гостей А. Хочинский запомнил его отчётливо.

"Всё так и было, как пишет Валерий, – рассказывал он ленинградскому журналисту В. Желтову. – Познакомились мы и подружились с ним на съёмках фильма "Бумбараш"... Вышел фильм на экран, по телевидению прошёл, и в скором времени Таганка приехала к нам в Ленинград на гастроли. Я ходил на все их спектакли, которые они играли в ДК Первой пятилетки. Всё, что они делали, произвело на меня сильное впечатление – я подобного прежде не видел, всё было и необычно, и интересно. Бывал я несколько раз в гостях у Валерия в гостинице. Да и он по мере возможности смотрел спектакли нашего ТЮЗа. А тут как-то он мне сказал, что грядёт его день рождения, надо бы это отметить, вот только – где? "Как это где? Конечно же, у нас!" И я поставил ему такое условие, чтобы он привёл с собой, кого хочет, но обязательно – Владимира Семёновича. Мне очень хотелось. Песен Высоцкого к тому времени я слышал уже много, а вот лично знаком не был. И этот день рождения состоялся на Наличной, 36. Корпуса домов, что идут вдоль набережной Смоленки, строились с мастерскими художников. И моей тогдашней жене, Марине Азизян крупно по тем временам повезло: она получила там мастерскую...

... С Валерием пришло много народу, друзей его, не только те, кого он назвал в дневнике, пришли с жёнами, с подругами. Но, в общем-то это было ядро Театра на Таганке. Мои друзья пришли – я их не мог не позвать... Ну, в общем, очень замечательная компания собралась. Июнь. Замечательная белая ночь. Было жарко, и мы открыли огромные окна. Большой стол, собранный абсолютно по-студенчески: что-то приготовили мы, кто-то что-то принёс. Тосты пошли, естественно, за Валерия, за его здоровье, пожелания всяких благ и всего остального. Было очень весело и... демократично. Когда застолье, в прямом смысле этого слова, в какой-то момент себя исчерпало, Володя сказал:

– Ну что ж, надо работать.

А надо сказать, что он пришёл со своей гитарой. Сел на ступеньки, ведущие на антресоль, и ударил по струнам. Пел очень много. И старого, и того, что мы не слышали никогда...

Я тогда в первый раз услышал "Баньку". Для меня была сильным потрясением эта песня. Солировали Володя Высоцкий с Золотухиным – и они здорово её пели, а ребята очень мощно подпевали, – все ж музыкальные, все поющие, да и чувствовалось, что из трогательного отношения к Володе у них было желание помочь и сделать эту песню как можно лучше.

... Когда разъезжались, в Володину машину уселось уж не знаю сколько человек: и в салон, и на капот, и на крышу. И он медленно-медленно поехал. Между домами, естественно, потому что по улицам, конечно же, нельзя было. Но навстречу шли трое милиционеров – патруль какой-то, и они милостиво пропустили машину, посмеялись вместе с нами, – узнали!"*159

Примечания

123. И. Хейфиц. "Две роли Высоцкого" в кн. "Владимир Высоцкий в кино", Москва, 1989 г., стр. 135.

124. Е. Татарский. "Такого я не ожидал" в газ. "Высоцкий: время, наследие, судьба", Киев, 1994 г., № 12, стр. 2.

125. Там же.

126. И. Хейфиц. "Две роли Высоцкого" в кн. "Владимир Высоцкий в кино", Москва, 1989 г., стр. 136.

127. Цит. по интернет-сайту "Высоцкий: время, наследие, судьба" – http: //otblesk.com/vysotsky/goludev_.htm

128. Цит. по ж. "Вагант", Москва, 1993 г., № 6, 8 (43, 45), стр. 22.

129. В. Дружбинский. "О людях сложных и разных" в газ. "Таганрогская правда", 3.03.1973 г.

130. С. Черток. "Владимир Высоцкий", ж. "Спутник кинофестиваля", № 12, 22.07.1973 г.

131. И. Сэпман. "Ценность человеческой жизни", в газ. "Ленинградская правда", 2.02.1974 г.

132. Цит. по газ. "Высоцкий: время, наследие, судьба", Киев, 1994 г., № 12, стр. 2.

133. Цит. по фонограмме: Ленинград, "Гипрошахт", 20 марта 1973 г.

134. Цит. по фонограмме концерта в ВАМИ 17 июня 1972 г.

135. М. Любомудров. "Принц Гамлет и старшина Васков" в газ. "Вечерний Ленинград", 6.07.1972 г.

136. Цит. по фонограмме концерта, записанного на аудиокассете "Атлантида", Москва, 1995 г.

137. Цит. по: В. Смехов. "Живой, и только!", Москва, 1990 г., стр. 62-63.

138. Цит. по фонограмме беседы от 8.09.1997 г.

139. Цит. по фонограмме беседы от 6.11.2005 г.

140. Там же.

141. Цит. по фонограмме беседы от 17.12.2005 г.

142. См.: http: //club.foto.ru/info/articles/article.php?id=113

143. См.: http: //club.foto.ru/info/articles/article.php?id=142

144. Т. Авдеева. "Корабли постоят и ложатся на курс..." в газ. "Морская Россия", 1998 г., № 1 (15), январь, стр. 7.

145. В. Морган. "Интервью" в газ. "The Yonge Street Review", Торонто, Канада, 22.07.1999 г., стр. 6.

146. О. Юрьева. "Гамлет без грима" в газ. "Знамя прогресса", Ленинград, 10.07.1972 г. Текст печатается по публ. в ж. "Вагант-Москва" 2000 г., №№ 4-6 (125-127), стр. 84-88.

147. Цит. по фонограмме беседы от 6.11.2005 г.

148. Э. Воротников. "Концерт Высоцкого замаскировали под свадьбу" в газ. "Комсомольская правда в Санкт-Петербурге", 30.06.2004 г., № 120 (23307), стр. 8.

149. Цит. по фонограмме беседы от 4.12.2005 г.

150. Цит. по фонограмме беседы от 17.12.2005 г.

151. Цит. по: http: //vysotsky.km.ru/rus/page/vleningrade/texty/lampushki/text.html

152. Там же.

153. В. Желтов, Л. Черняк. "Ещё один штрих к портрету великого мастера" в газ. "Калейдоскоп", Санкт-Петербург, 1998 г., № 3.

154. Цит. по сайту "Высоцкий: время, наследие, судьба" – http: //otblesk.com/vysotsky/kukin-.htm

155. Цит. по сб. "Белорусские страницы", вып. 8, Минск, 2002 г., стр. 71-73.

156. В. Золотухин. "Дребезги", Москва, 1991 г., стр. 263.

157. Цит. по фонограмме беседы от 6.11.2005 г.

158. В. Золотухин. "Дребезги", Москва, 1991 г., стр. 263.

159. А. Хочинский. ""Банька по-белому" в белую ночь" в газ. "Сорока", Санкт-Петербург, 24.07.1995 г., стр. 14.

© 2000- NIV