|
|
Тридцать три
Тата-тата-тата-тата... Хочу в тебе, в бою, в траншее погибнуть в возрасте Христа".
фразы Остапа Бендера абсолютное большинство советских полуинтеллигентных людей узнавало заветную цифру. Темны ведь были до ужаса, если что и читали, то какую-нибудь атеистическую дрянь вроде Лео Таксиля. Иисуса держали за бесхарактерного хлюпика. Как сам Высоцкий мог совсем недавно написать: "Я не люблю насилье и бессилье, и мне не жаль распятого Христа"? Ведь к этому времени прочел он уже "Мастера и Маргариту", а выступил прямо в жанре Ивана Бездомного. Борис Можаев ему довольно резко выразил свое неодобрение. Слава богу, не много раз успел он это спеть, а потом без особенного труда поменял строку: "Вот только жаль распятого Христа".
когда стреляют в спину, но если надо - выстрелю в упор", - а потом стало: "Я также против выстрелов в упор". Песня носила игровой, ролевой оттенок, который затем сделался не нужен, даже вступил в противоречие с главным смыслом. И что, кстати, получается? Вопрос о вере - он не отвлеченный, не теоретический. Если ты выбрал Христа, то тут же должен отказаться от "выстрелов в упор" - все, "не убий"! Этот шаг, этот переход можно совершить в любом возрасте, никогда не поздно. Ну конечно, культурным людям неудобно сознаваться в атеистических грехах, и они делают вид, что с молоком матери веру впитали, что Ленину-Сталину заместо Христа не молились никогда...
к сюжету, а по-своему, исходя из самого сочетания слов - как символ чего-то сугубо личного и отдельного. Ищем целый материк, а находим - только остров. А может быть, и не бывает "личного материка", лишь остров соразмерен личности?
что "антилопа" - это Марина Влади, а "жираф" - Высоцкий и что песня призывает советских зверей жениться на иностранных животных. Идея выпустить Высоцкого с пением на современниковскую сцену была сразу отвергнута, да и тексты проходят со скрипом. Начальство даже сказало Гале Волчек: "Ну зачем вам этот Высоцкий? Берите любого другого - ну хоть Северянина". Даже Северянина готовы реабилитировать, того гляди - Гумилева пропустят, лишь бы не... А Кваша очень неплохо поет "Я не люблю" - сдержанно так, без аффектации. И чувствуешь вдруг, что не так уж песня к авторскому голосу привязана, что может она жить сама по себе.
- сочинском санатории Совета Министров СССР. Путевки добыл один большой начальник, поклонник прославленного барда и его не менее уважаемой супруги. Однако к моменту отъезда удержаться в рамках режима не удалось, и Марина от отдыха отказалась. После непродолжительных дебатов на темы принудительной госпитализации (ох уж эти доброхоты из престижных психиатров, готовые потом хвастать, как выводили знаменитость из запоя!) Высоцкий летит в Сочи без жены, позвав в компаньоны Давида Карапетяна. В самолет их пробуют не пустить, ссылаясь на поступивший телефонный сигнал о двух психах, сбежавших из лечебницы. Это удается уладить. Дальнейшее - в тумане, может быть, Давид помнит подробности. Итог же - возвращение в Москву дня через три...
на лучшем вертолетном заводе огромная сетчатая конструкция, двигающаяся по сцене во всех направлениях. Может обозначать все, что угодно: и Время, и Вселенную, и Судьбу, и Смерть. Если надо, он делит сцену пополам и дает возможность двух параллельных действий. А когда Гамлет с актерами ставит "Мышеловку", эта конструкция делается простым театральным занавесом. И никакого не нужно реквизита, мебели и прочего хлама. На авансцене - могильщики роют могилу, выбрасывая лопатами настоящую землю, и теми же лопатами занавес поднимают.
Актеры пока на фоне такой сценографии проигрывают. Любимов учиняет беспощадный разнос, Высоцкого просто с землей ровняет. Гамлет раздавлен, пытается оправдаться:
- Я не могу повторить то, что вы показывали, потому что вы сами не знаете, что хотите. Я напридумывал для этой роли не меньше, чем вы, поймите, как мне трудно отказаться от этого...
обдумывает замену. Словно входя в роль Клавдия, режиссер советуется с высокопоставленным психиатром Снежневским, желая убедиться, что принц действительно безумен. Над Гамлетом предложено поработать Филатову и Щербакову. С Золотухиным такой же разговор.
прорабатывает Большой Таганский Синедрион (местком, партбюро и комитет комсомола) - по сравнению с кашенковским адом это весьма умеренное чистилище, и грешник снова приступает к репетициям. Разговоры о втором составе его, конечно, нервируют, но Золотухин успокоил: мол, чтение роли Филатовым выглядело детским лепетом, никто в Гамлеты не сунется, если ты сам регулярно репетировать будешь. Советовал нынешнее мучительное состояние использовать для работы над ролью. Он прав, конечно, но шефу, к сожалению, нужно другое...
получилось - хорошо, не вышло - переделаем. Главное - достигнуть эффектного результата - а там уже осмыслять будем.
Правда, есть один пункт сходства, и очень важный: и Любимов и Высоцкий видят в Гамлете прежде всего - Поэта.
опять-таки вызывающе непокорным. Начальники все время рекомендовали ему оставить в покое игры с современной смелой поэзией и крамольной прозой и поставить "нормальную пьесу". С пьесами как-то спокойнее. Вон булгаковских "Дней Турбиных" Сталин не только не запрещал, но и лично посетил раз пятнадцать. Потому что конфликт можно по-разному понять: Булгаков писал "за белых", а МХАТ ставил "за красных". Петрович же, когда до Булгакова доберется, конечно, не "Турбиных" возьмет, а "Мастера и Маргариту", и уж советским Понтиям Пилатам никакой пощады не будет. И решил Любимов: хотите нормальную пьесу - вот вам "Гамлет". А сам втайне думает: только не надейтесь, что у меня насчет советской действительности будут философские антимонии: с одной стороны, с другой стороны... Мой Гамлет вопрос "ту би ор нот ту би" давно для себя решил. Только быть - и быть от вашей подлой государственной системы абсолютно независимым. И таким Гамлетом может быть только Высоцкий, только он выжмет волевую концепцию до конца.
личность, живущая по законам своего таланта.
Так что есть у режиссера и актера общий стратегический интерес, однако - до определенных пределов. Для Любимова поэзия - это однонаправленная прямая. Для Высоцкого поэзия - это столкновение двух точек зрения, с полным пониманием обеих, а в итоге выход к единой истине.
Совсем не случайно Любимов подсократил вынесенное в эпиграф к спектаклю стихотворение Пастернака, исключив третью строфу:
Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.
нужна его духовная вертикаль. А то, что он еще столько всего видит и чувствует по житейской горизонтали, - это остается невостребованным.
Вознесенский хочет вставить в "Антимиры" одно новое стихотворение (спектакль все время обновляется, из запрещенных "Лиц" кое-что туда перешло). Вещь показалась удивительно близкой, только дочитал - мелодия мгновенно возникла. Называется "Песня акына", но, конечно, для отвода глаз. Стихи об одиночестве художника:
Не славы и не коровы,
не шаткой короны земной -
пошли мне, Господь, второго, -
чтоб вытянул петь со мной!
Чтоб было с кем пасоваться,
аукаться через степь,
для сердца, не для оваций,
на два голоса спеть!
Ну, это все понятно, а потом вдруг такой страшный поворот:
И пусть мой напарник певчий,
забыв, что мы сила вдвоем,
меня, побледнев от соперничества,
прирежет за общим столом.
Прости ему. Он до гроба
одиночеством окружен.
Пошли ему, Бог, второго -
такого, как я и он.
Что ж получается, дружба - химера? Бабская ревность и зависть в творческих людях непреодолима, как врожденный недуг? Об этом, наверное, надо спрашивать не Вознесенского и не Высоцкого, а Того, к Кому эта песня обращена.
Поэты, как и актеры, всегда друг к другу относятся с внутренней настороженностью. Радует ли Вознесенского, что на таганской сцене скоро появится "второй" - Евтушенко с его американскими стихами? А еще большая неприязнь окружает поэтов снаружи. Власть их обзывает антисоветчиками, а интеллигентная публика обвиняет в том, что они этой власти продались. Некоторые совершенно серьезно заявляют, что порядочный поэт должен погибнуть - и чем раньше, тем лучше. Хороший тон - в двадцать шесть лет, как Лермонтов, а уж крайний срок - в тридцать семь, как Пушкин. Вознесенскому и Евтушенко скоро стукнет по тридцать восемь, а они до сих пор живы - просто неприлично!
Наслушавшись таких разговоров и подсобрав кое-какую занимательную хронологию, Высоцкий пишет песню "О фатальных датах и цифрах", посвящая ее своим друзьям-поэтам. Не уточняя, кого именно имеет в виду, - может быть, и себя в том числе. Начинается песня многозначительно и проникновенно: "Кто кончил жизнь трагически, тот - истинный поэт... " Вроде бы и возражений тут быть не может, да еще статистика убедительная: лермонтовские двадцать шесть лет, двадцать шестое декабря - самоубийство Есенина, Христос с его числом 33 к поэтам подключается, ну и высшая точка:
С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, -
Вот и сейчас - как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лег виском на дуло.
А что же нынешние?
Дуэль не состоялась или - перенесена,
А в 33 распяли, но - не сильно,
А в 37 - не кровь, да что там кровь! - и седина
Испачкала виски не так обильно.
И после всего этого - финал совершенно неожиданный:
Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, -
Томитесь, как наложницы в гареме!
Срок жизни увеличился - и, может быть, концы
Поэтов отодвинулись на время'
Да, правда, шея длинная - приманка для петли,
А грудь - мишень для стрел, - но не спешите:
Ушедшие не датами бессмертье обрели -
Так что живых не слишком торопите!
Без трагедии нет большого поэта, но не надо эту трагедию ему старательно организовывать, не надо злорадствовать и каркать. Неприятностей у нас и так хватает, и смерть всегда где-то рядышком и наготове.
- спрашивает Любимов в микрофон. Ушибло Семенова, ранения получили Насонов и Иванов, играющий Лаэрта. Репетировались похороны Офелии, и ее гроб спас ситуацию - принял на себя удар балки и переломился. Да, всех нас когда-нибудь кто-то задавит - как в песне поется. Намеченная на июнь премьера в очередной раз откладывается, как запуск космического корабля, - "в связи с доработкой конструкции".
А в июле Высоцкий попадает в серьезную аварию. Недолго довелось поездить на "Жигулях", купленных для него в марте отцом. Живым все же остался, а Вознесенский потом откликается на это событие эффектным стихотворением - "Реквием оптимистический":
Гремите, оркестры,
Козыри - крести.
Высоцкий воскресе,
Воистину воскресе!
Собирается напечатать это в своей новой книжке, а перед этим - в журнале "Дружба народов", заменив, правда, имя героя на "Владимира Семенова", но читатель, дескать, поймет, о ком речь. Поймет-то поймет, но сколько же еще слово "Высоцкий" будет оставаться непечатным?
Присоветовал художник Боря Диодоров попробовать силы в детской литературе: у тебя есть юмор, разговорная интонация - давай! И хоть это не был заказ в строгом официальном смысле - Высоцкий загорелся. Сюжет сочинялся на ходу, между делами разными, а как сел за стол - так и понеслась поэма. Заголовок заводной придумал: "Вступительное слово про Витьку Кораблева и друга закадычного Ваню Дыховичного". Второго персонажа назвал в честь своего коллеги по театру и сделал его интеллигентным книголюбом-гуманитарием, а первого - технарем и спортсменом. В общем, они положительно влияют друг на друга, мастерят космический корабль и отправляются в межпланетное путешествие. В издательстве "Детская литература" взяли посмотреть, а через некоторое время сообщают, что рукопись не одобрил один очень крупный детский классик: не хватает, сказал, художественности. Есть еще и такое неофициальное мнение, что детские книжки - это кормушка для определенного писательского круга, своего рода мафия, которая всех чужаков с порога отвергает.
Так и не поймешь - получилось у тебя что-то или нет. А потеря энергии колоссальная - как будто бандитским жестом вырвали с мясом проводок, соединяющий с жизнью. Бьют, суки, не по голове - башка уже тренированная у нас, и даже не по душе - она тоже вся в рубцах, - нет, бьют аккуратно в тот орган, которым все сочиняется, придумывается. Вот это место и есть самое незащищенное: несколько таких ударов - и нокаут.
А помогать ему подняться после нокаута - дело исключительно тяжелое. Даже для женщины. Потому так уж вышло, что есть одна - и есть другая. И у каждой свое амплуа.
Некая раскованная богемная особа в доверительном разговоре сильно его развеселила, сказав: "Порядочный мужчина может любить только одну... Ну двух... Ну максимум трех женщин одновременно!" Прозвучало смешно, потому что редко кто вслух говорит такое, да и редко кто так думает. А вот действуют так в своей собственной жизни многие, только при этом они очень любят контролировать чужую нравственность. Я, мол, особая статья, а вот ты должен быть примерным семьянином и дисциплинированным однолюбом. Хотя в реальности так называемый однолюб - это человек, который любит одного себя. А кто неравнодушен к другим, кто по-настоящему нуждается в спасительной женской энергии и готов при этом сам что-то отдавать - тот всегда рискует оказаться в ситуации раздвоения.
Нельзя сказать, что его брак с Мариной вызвал такой уж всеобщий восторг - недобрых и завистливых взглядов хватало. Все же этот факт понемногу перешел из разряда сенсаций в обыденную колею. Но еще одну жизнь иметь - этого никому не положено. А она существует без разрешений. И это о ней песня "Здесь лапы у елей дрожат на весу... ", тоже попавшая в "Свой остров":
В какой день недели, в котором часу
Ты выйдешь ко мне осторожно,
Когда я тебя на руках унесу
Туда, где найти невозможно?
Та, тайная - это полюс покоя и тишины, возможность отвлечься, починить порванные нервы. С Мариной - совсем другое. Она нужна ему, чтобы взлетать, концентрируя последние силы, чтобы не сдаваться после очередного поражения. Она - его партнер в борьбе со смертью, с окружающей людской злобой. Она в эту роль вошла, сжилась с нею. В Париже Марина приходит в себя, отдыхает от эмоциональных перегрузок, а жить приезжает сюда, с ним.
Она очень хотела, чтобы он сыграл Гамлета, и это желание кому-то куда-то передалось. Без такого соучастия никакие большие дела не делаются. Его "Гамлет" - как тот роман Мастера, который не был бы написан, не будь рядом Маргариты.
Весной Марина приехала со своим младшим сыном, его тезкой, Владимиром. У того была сломана рука, которую в Париже неправильно починили, - врачи, они везде разного качества. Устроили мальчика к хирургу Долецкому в Русаковку; навещая его, Высоцкий дал маленький концерт для больных и медперсонала.
В августе - у них с Мариной черноморский круиз, на этот раз на теплоходе "Шота Руставели". Капитану Александру Назаренко и всему экипажу посвящена написанная в этом плаванье песня "Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты... ". Корабли и кони - вот два его вечных "пунктика", все время открываются новые повороты этих неисчерпаемых тем.
Осенью Таганку наконец выпускают на большие гастроли в Киев. Эти сентябрьские три недели - просто болдинская осень. Помимо участия в спектаклях и репетициях "Гамлета" (они и здесь не прерывались) он дал около тридцати концертов - в Институтах физики, ботаники, кибернетики, электросварки и бог знает чего еще, на заводах и строительных комбинатах и т. д. и т. п.
Прежде чем перейти к песням, рассказывал о театре - с увлечением и с удовольствием, не впадая в пафос и сочетая серьезность с шуткой. Сор из избы, естественно, не выносится в таких случаях: не станешь же вспоминать, как Любимов доводит его на репетициях своими сарказмами, или рассказывать, как однажды, не выдержав, швырнул он в Любимова гамлетовскую рапиру, а тот, кстати, даже не вздрогнул. Да и забываются все эти закулисные страсти-страдания, когда говоришь о большом общем деле, без которого жить невозможно и которое в тебе самом так нуждается. У Таганки за каких-то семь лет уже сложилась довольно красивая история, а самое главное у них с театром еще впереди, и притом совсем близко.
составлен "Милицейский протокол": "Считай по-нашему, мы выпили не много... " Гамлетовский год вообще выдался урожайный, причем преобладают тут песни непростые, со вторым дном, с вопросами, на которые нет однозначного ответа: о масках, про первые ряды, про мангустов, про золотую середину...
Осенью, в преддверии судьбоносной премьеры, родились две песни настолько разные, что даже непонятно, как мог их сочинить один человек, да еще в столь коротком временном промежутке. Впрочем, человек этот сам написал в анкетном опросе, что считает себя разным. Одна - "Песня конченого человека", где подробно развернуто состояние абсолютной душевной опустошенности:
Ни философский камень больше не ищу,
Ни корень жизни, - ведь уже нашли женьшень.
Не вдохновляюсь, не стремлюсь, не трепещу
И не надеюсь поразить мишень.
Устал бороться с притяжением земли -
Лежу, - так больше расстоянье до петли,
И сердце дергается словно не во мне, -
Пора туда, где только ни и только не.
А вторая - песня о беспредельности возможностей человека, о личности, преодолевающей все свои внутренние слабости, а также все мыслимые и немыслимые преграды. Со школьных лет в сознании засела идея горизонта - линии, ограничивающей видимую нами поверхность. Кому не знакома эта детская идея - вот возьму и дойду, дошагаю до этой черты! А некоторые могут зажечься столь невероятным намерением и после того, как достигают совершеннолетия и получают водительские права:
Чтоб не было следов, повсюду подмели...
Ругайте же меня, позорьте и трезвоньте:
Мой финиш - горизонт, а лента - край земли,
Я должен первым быть на горизонте!
первый, кто не первый - это чисто игровая условность. Смысл сумасшедшей гонки в другом:
Меня ведь не рубли на гонку завели, -
Меня просили: "Миг не проворонь ты -
Узнай, а есть предел - там, на краю земли,
И - можно ли раздвинуть горизонты?"
И Шекспир с Гамлетом хотели эти горизонты раздвинуть, снова и снова спрашивая: можно ли остаться человеком в бесчеловечной жизни? Не для себя такое выясняется - для всех. И спортивного финиша с пьедесталом почета тут быть не может. Достигнуть этой недосягаемой линии можно, только перескочив ее:
Но тормоза отказывают, - кода! -
Я горизонт промахиваю с хода!
Что это конкретно значит - самому не совсем ясно. Может быть, смерть: "откажут тормоза" - такое выражение не первый раз у него встречается, уже почти как навязчивая идея. А может быть, и совсем-совсем новая жизнь... Успеть бы доделать свое дело - и там ничего не страшно...
Вечер 29 ноября. Взволнованная толпа заполнила все пространство между станцией "Таганская-кольцевая" и театральным зданием. Шансов попасть внутрь - никаких, но они все равно хотят быть поближе к тому месту, где сейчас происходит самое главное.
Высоцкий в черном свитере сидит в глубине сцены с гитарой, негромко наигрывая разные свои песни. Он там был еще за двадцать минут до начала - такой придуман ввод. Почти каждый зритель, входящий в зал, испытывает оторопь: это Высоцкий или нет? Удостоверившись в подлинности, занимают свои места... Но что это? Большая группа студентов штурмом взяла зал. Кого-то из них по-быстрому загоняют на балкон, менее удачливых передают в объятья милиционеров. Минут пятьдесят уходит на наведение порядка.
Ну вот, остальные актеры выходят на сцену, все - в траурных повязках. Могильщики закапывают в яму черепа. Кричит петух. Наступает время Высоцкого. Время встать, подойти к стоящему на авансцене мечу, коснуться струн и пропеть эти давно ставшие своими слова:
Гул затих. Я вышел на подмостки...
Линия горизонта осталась позади...
| |||||||||||||||||||