|
|
Уход
игр. Может быть, там, за сто первым километром, еще можно было чем-то дышать. По високосным годам шибко помирают в Москве сердечники, а также работники литературы и искусства - есть такая нехорошая примета.
нечто вроде Спартакиады народов СССР и "социалистического лагеря". В западных газетах - карикатуры, на которых дядя Сэм поддает под зад нашему олимпийскому Мишке. С одной стороны, так и надо этой стране с ее сраной властью, с другой - как-то обидно, что все флаги в гости к нам не будут, что зря готовили угощение. А Высоцкого не иначе как тоже иностранцем считают и представителем НАТО. Никаких ему официальных приглашений не последовало ни на открытие, ни на что другое. Сам он звонить в Олимпийский комитет или куда еще не собирается - пошли они все... Ребята достали пропуск в Олимпийскую деревню на двадцать пятое июля: будем живы - посмотрим, может быть, и заглянем на часок.
до сорока девяти... А, ладно, какой уж тут спорт... Позвонил Полоке, напел ему "Гимн школе" для нового кинофильма - мелодия пока черновая, надо еще поработать. Сын Никита заходил. В общем, день спокойно прошел, но ночью чернота внутри стала накапливаться...
надо восстановиться...
Через некоторое время Янклович привез "лекарство" - в порошке, для нюханья. Потом у соседей ему дали спирта...
поехал с Оксаной к Ване Бортнику: сколько уже не виделись... Стакан водки и - "Давай ко мне". Продолжили на Малой Грузинской. Наутро Ваня сходил в магазин, а Оксана стала на него кричать, выгонять. Чтобы удержать их обоих, вышел на балкон, перебрался через решетку и повис на руках. Она снизу увидела, прибежала, конечно. Втащили его - стал он приходить в себя понемногу...
полной отключке. По возвращении на Малую Грузинскую позвонил Марине - все в порядке: завязал, в кармане виза и билет в Париж на двадцать девятое июля.
- все его рассматривают, а в глаза никто не глядит. Боятся заразиться смертью.
Взяли с собой артиста Дружникова, за руль посадил Толю Бальчева, приехали на Грузинскую. Там мама пришла. Идем к соседу.
похоже, больше волнуют "мерседесы" Высоцкого и метраж его квартиры. Нашел тему для задушевного разговора. Пусть забирает и машины, и квартиру и сваливает ко всем чертям.
Утром Янклович и Федотов поехали в Склиф за каким-то там гидратом.
между лифтом и входной дверью... Кто бы сменил пластинку, зашел бы с другой стороны.
И зачем столько шампанского? Оно же называется "их штербе" - это уже пошлая шутка не первой свежести. Оставьте эту гадость для поминок,... вашу мать!
Уже и материться нет сил. Остался только один крик. Опять вечером придут от соседа-хирурга с жалобами, что у него, мол, завтра серьезная операция. Слушай, хирург, ты мне не отрежешь голову за скромное вознаграждение? Деньги в столе, сколько надо? А, безвозмездно? Тоже хорошо... И мою голову потом на блюде понесут... А-а-а-а-а!
Потерпите, совсем немного осталось...
Вот приехали: Сульповар, Щербаков. Препираются с Фелотовым, на повышенных тонах разговор идет: "Посмотри, он у тебя синюшный весь! Ухайдокал ты мужика... " Ну что, светила: пациент больше жив или больше мертв?
Собираются двадцать пятого везти в больницу. Но у нас на двадцать пятое что-то другое назначено... Олимпиада. В здоровом теле здоровый дух. Расходятся, дверь отворяют... Не надо, вдруг она прямо сейчас войдет...
Утром Оксана кормит его клубникой со сливками. Пушкин в соответствующий день ел морошку, но эта ягода, кажется, растет только в окрестностях Петербурга. У нас в Москве свои традиции.
И мама рядом. А они говорили, что она Оксану никогда... Хорошо, чтобы все пришли. Вадим где? И Марина сейчас пусть прилетит, а то ведь не сможет он сам в Париж двадцать девятого, если они его в больницу упекут. И Мишке по такому случаю пусть дадут визу: в связи с неизбежной кончиной лучшего друга прошу в порядке исключения оформить... Все, все соберитесь сюда! Занимайте диван, стулья, кресла... Чтобы ей места не осталось. Отгоните ее, рогатую!
Не лежится. Он ходит по комнате, хватаясь за сердце и повторяя: "Я сегодня умру". Да, говорил это и раньше. А вы спорьте со мной, спорьте, мать вашу! Не просто "Да что ты, Володя!", а с аргументами. А то сейчас как выйду на балкон да заору, что тут у вас Высоцкий умирает. Народ мне этого точно не позволит...
Пришел Сева, только что прилетевший в Москву. Он понимает. Пообещал ему, что сразу после "Гамлета" двадцать седьмого полетим в Одессу, все будет в порядке. Будем делать "Зеленый фургон". Когда втягиваешься в долгую работу, все болячки отступают...
Какая-то суета, голоса на лестнице. Ну, скажите, кто это был? Да, сам вспомнил. На двадцать четвертое ведь назначали сеанс прямой связи с космосом, обещал спеть ребятам. Спел бы - остался бы жив... А так...
Поздним вечером уходят мама и Сева. Кого-то к нему не пускали. Может быть, Аркадия? Или примерещилось?
Очередной звонок из квартиры хирурга с жалобами на шум. Что-то надо делать. Его кладут в большой комнате на маленькую тахту, перенесенную из кабинета. Чтобы не дергался, слегка привязали простынями. Ладно, пускай завтра в больницу...
Завтра перетекает в сегодня. Душная полночь с четверга на пятницу. Наступает двадцать пятое июля 1980 года - самый короткий день в жизни Владимира Высоцкого.
Он спокоен - смирительные простыни уже не нужны, их убирают. Оксана в слезах к нему склоняется.
- Не плачь... Вот я умру, что ты будешь тогда делать?
- Я тогда тоже умру...
- Ну тогда - ладно... Тогда - хорошо...
Уходит Янклович. Теперь он остается только с Оксаной и Федотовым. Толя дал ему рюмочку и сам выпил - усталый, со смены вернулся. Потом попросили у Нисанова шампанского, тот принес. Главное теперь - до утра дотянуть. Оксана измаялась, надо дать ей отдохнуть:
- Иди поспи...
Оксана засыпает в маленькой комнате. Федотов задремал где-то здесь, на диване. Часа в три и к Высоцкому приходит сон - непродолжительный, но глубокий. Тишина. Покой. Ну и притомился же он за эти сорок два с половиной года!..
Открыл глаза. Темно. Еще не утро, спешить некуда. Можно поговорить с самим собой.
Еще ничего не потеряно. Спадет жара, будет прохладная осень. Он начнет жить мудро и размеренно. Съездит в Америку. Серьезно займется литературным трудом. Закончит роман. Приведет в порядок песни. Может быть, напишет пьесу - а то и в стихах!.. Столько еще неперепробованных возможностей!
На всех у него еще хватит времени. На Оксану и Марину. На детей. На родителей. На всех друзей - старых и новых. Скольких людей он еще встретит и поймет, сколько всего напишет для них, от их имени...
Он не умирает, он просто очень устал.
Жизнь возможна... Что-то мешает дышать, но сердце еще бьется.
Да нет же, не бьется! Жуткая тишина будит Федотова, тот вскакивает, хватается за неподвижную руку. Пульса нет. Он зовет Оксану, и та вбегает в мертвую комнату.
Высоцкий уже ушел.
| |||||||||||||||||||