|
|
Свой театр
главным режиссером в совершенно захиревший Театр драмы и комедии, тот, что на Таганке. Между прочим, в прошлом году там в спектакле "Микрорайон" Леша Эйбоженко исполнял песню Высоцкого "Тот, кто раньше с нею был" - в качестве, так сказать, народной. Но сейчас речь не о том, кто там раньше был, а о любимовской труппе, куда вошли десять студентов из его выпуска в Щукинском училище.
бомбы. На взрыв все стали сбегаться, и он тоже, разбираемый любопытством, проник в Театр Маяковского, где любимовские ребята давали выездной спектакль.
Он был потрясен и смят. Вот, оказывается, как можно работать!
нормальную почву. Главное, чтоб зрители верили - и тогда не обязательно на сцене огород городить.
проходит - можно даже сказать, декорацию заменяет. Зонги звучат, когда напряжение достигает такой силы, что простая речь невозможна. Черт возьми, этот театр похож на меня!
Силы на исходе, нелегкая опять заносит в алкогольный кошмар. Сваливается где-то на улице - люди добрые вытаскивают последние гроши и документы из карманов. Поднимают его милиционеры, отвозят в вытрезвитель, откуда он попадает в Люблинскую больницу. Это погружение в бездну, эта рискованная репетиция смерти сменяется просветом.
Тая договорилась с директором Таганки - Дупаком, что будет показ. В июне происходит эта встреча - историческая и судьбоносная, как выяснится впоследствии. Он поначалу нервничает: неужели и здесь, как в "Современнике" с Глухарем, получится?
цвета легкая куртка на молнии, шейный платок в мелкую синюю клеточку смотрятся на нем абсолютно естественно - такая щеголеватая безупречность для московской пестро-разухабистой театральной среды непривычна. Облик режиссера впечатывается в память всякого, кто видится с ним хоть один раз. Не оказался бы этот раз первым и последним...
Сцену из "Ведьмы" он смотрит вежливо - не более того. Потом пару минут ненапряженно молчит и вдруг задумчиво так спрашивает:
- А что там у вас с собой?
- Гитара.
- Ну, если хотите спеть, то давайте.
Слушает внимательно, одну песню, другую, с тем великодушным выражением на лице, какое бывает только у вполне уверенных в себе людей.
- А что это такое вы все поете? - с улыбкой слегка провокационной (знает ведь, конечно!).
- Это свое.
- А, свое... Ну, тогда я вас беру в театр. Поближе к осени давайте еще раз встретимся.
разговариваешь уважительно, они в ответ тебя просто презирать начинают, причем так убедительно, солидно, что ты и сам в себе засомневаешься. Чувства равенства для них не существует, им надо кого-нибудь унизить, потоптать для самоутверждения. А с людьми крупными, блестящими с полуслова контакт возникает. Не опускайся, Высоцкий, ниже себя - сама фамилия, тебе доставшаяся, требует выси, полета.
С этим новым настроением отправляется он в Латвию на съемки образцово-показательного фильма "На завтрашней улице", изображающего трудовой героизм на стройке в Сибири. Доставшаяся ему роль бригадира Маркина совсем не обременительна, но начальник актерского отдела "Мосфильма" Адольф Гуревич, утверждая его на эту роль, пригрозил, что в случае "срыва" выдаст Высоцкому пожизненный "волчий билет". А жить предстоит в лесу, в палатке, за сто километров от Риги...
Сева Абдулов с Яловичем и Пешкиным, чтобы подстраховать друга, заявились к режиссеру Федору Филиппову, что-то ему наплели, предложили ввести в сценарий еще одну передовую бригаду, и тот уступил, взял их тоже в Айскраукле. Над фильмом и над режиссером, которого он тут же прозвал "Федуар да не Филиппо", все откровенно смеются, зато развлечений - уйма. На лошадях покатались, выпросив их у латышей, правда без седел, в результате чего пришлось потом отлеживаться. Как-то он достал в столовой четыре килограмма мяса и приготовил невероятной силы шашлык - все в восхищении пьют за его здоровье, а он, конечно, держится. И все время ждет вестей из Москвы...
И вот телеграмма, сопровождаемая криком: "У Высоцкого сын родился, второй сын!" Он мчится на "газике" в погоню за поездом, едва успевает. Приходит посмотреть на Люсю, на "дитю" (будущего Никиту, которого ему пока хочется назвать Сергеем или Алексеем), чувствует себя настоящим отцом семейства и готов бороться за мир и счастье всех детей. А на следующий день - разговор с Любимовым. Все решено окончательно: он едет досниматься в Прибалтику, Таганка - на гастроли в Рязань, а с сентября попробуем все начать сначала.
Девятого сентября он взят по договору на два месяца во вспомогательный состав, зарплата семьдесят пять рублей в месяц. Вышло некоторое неудобство с трудовой книжкой, где была открытым текстом записана причина увольнения из Театра Пушкина. Что делать? Любимов находит решение: предлагает уничтожить злополучный документ и просит отдел кадров выписать новый. С ним и новая жизнь начинается. В здании на Таганке ремонт, и спектакли идут в Телетеатре на площади Журавлева. Там девятнадцатого сентября в "Добром человеке из Сезуана" роль Второго Бога вместо заболевшего актера Климентьева впервые играет В. С. Высоцкий.
Тут же начинается к стопятидесятилетней лермонтовской годовщине срочная подготовка спектакля "Герой нашего времени", где он получает роль драгунского капитана - холодного циника, вдохновителя дуэли. Персонаж не из главных, но привлекательна сама брутальная офицерская фактура. Наконец звучит со сцены раскатистое "высоцкое" "р", когда он беспощадно врезает растерянному, отказавшемуся стрелять Грушницкому: "Ну и дур-р-рак же ты, братец!" Инсценировку сделали Любимов и Николай Робертович Эрдман - автор "Самоубийцы", занятный старик, с богатейшей биографией, проявляющий неподдельный интерес к новому артисту и его песням. А тот пока поет со сцены чужие стихи на мелодию Таривердиева: "Есть у меня твой силуэт, мне мил его печальный цвет". Автор текста, впрочем, тоже неплохой - Лермонтов. И еще две маленькие роли здесь у Высоцкого - человек без голоса (молчащий отец Бэлы) и голос без человека - Горное Эхо, которое где-то там живет-поживает в ущелье и на человеческий крик отзывается.
| |||||||||||||||||||