Бойко С. С.: "Новояз" в поэзии Булата Окуджавы и Владимира Высоцкого

«НОВОЯЗ» В ПОЭЗИИ БУЛАТА ОКУДЖАВЫ

И ВЛАДИМИРА ВЫСОЦКОГО

Отечественная филологическая наука уделила значительное внимание проявлениям тоталитаристского мышления в языке. В исследовательских концепциях отчетливо просматриваются две тенденции. Первая из них связана для русских исследователей с влиянием польской лингвистической школы. Такие лингвисты как А. Вежбицка, М. Гловиньски, В. Заславский и М. Фабрис унаследовали понятие Дж. Оруэлла новояз (new speak, или nowomowa по-польски), характеризующее так называемую политическую диглоссию (термин Заславского и Фабриса) в тоталитарном обществе. Так, Вежбицка полагает, что в Польше «номенклатура — хранитель официального языка, в то время как общество — хранитель подпольного языка» [1]. Нетрудно заметить, что заостренно политизированный характер этой концепции восходит к «приложению» «О новоязе» романа Оруэлла «1984», первой всемирно известной концепции new speak как специфического языка тоталитарного общества.

Вторая тенденция зародилась непосредственно в русской филологии, но, заслоненная славой Оруэлла, до сих пор не снискала подлинного признания в своем отечестве. Речь идет о ряде лингвистических идей, вырастающих из анализа актуальных проблем языка в книге К. Чуковского «Живой как жизнь». В этом издании, задуманном как подцензурное и популярное, ученый сумел, прибегнув к нашей способности читать меж строк, охарактеризовать целый ряд особенностей русского языка, сформировавшихся под влиянием социально-политических обстоятельств в советский период. Так Чуковский отмечает, что многие носители языка «считают правилом хорошего тона возможно чаще вводить в свою речь (даже во время разговора друг с другом) слова и обороты канцелярских бумаг, циркуляров, реляций, протоколов, докладов, донесений и рапортов [2]. Дело дошло до того, что многие из них при всем желании не могут выражаться иначе...» [3].

Исследователь заостряет внимание на том, что рядовые носители языка самопроизвольно употребляют «обороты докладов и протоколов», отказываясь от стилистически нейтральных синонимов. Подобное происходит не только в официальной обстановке, но и в ситуациях, допускающих выбор речевых средств. Тем самым Чуковский показал, что «новояз» в реальности не является исключительно языком номенклатуры и ее ближайших приспешников. Напротив, его проявления могут наблюдаться в спонтанной речи любого носителя языка.

Действительно, в поэзии мы обнаруживаем разнообразные соотношения лексики «новояза» с контекстом. Например, Н. Рубцов в стихотворении «Грани» передал «острое ощущение сшибки, столкновения старого и нового, характерное для поэта» [4], такими словами: «Ах, город село таранит! // Ах, что-то пойдет на слом! // Меня все терзают грани // Меж городом и селом...» [5]. Рубцов употребляет официальный лозунг «о стирании граней...». Многие современные исследователи полагают: «Такие клише — всегда цитация, отсылка к чему-то общеизвестному, общезначимому и, соответственно, экономия слов, мыслей, чувств» [6]. Употребление Рубцовым языка партийной программы указывает на включение механизма речевой самообороны: негативное, с точки зрения поэта, явление обозначено маркированным речевым средством.

Однако взаимоотношения между текстом в целом и вкрапленным в него «новоязовским» словом могут быть и иными. Рассмотрим строки из «Ностальгии по настоящему» А. Вознесенского, где лирический герой перед судом совести испытывает такое чувство: «Будто сделал я что-то чуждое, // или даже не я — другие» [7]. Слова что-то чуждое — типичный пример фразеологии тоталитаризма. Подобная фраза применялась в сопоставлениях советское / несоветское, где несоветское — это что-то чуждое, с отрицательной оценкой. Нельзя не заметить, что эти слова выражают голос совести, они не окрашены иронически: герой всерьез испытывает «ностальгию по настоящему», по подлинным, нечуждым действиям. «Новоязовское» слово возникло в контексте самоанализа, без пародийности. Следовательно, «новояз» здесь включен в словарь не как цитата, а как слово «первого плана», непосредственно выражающее чувство.

Аналогичный случай можно наблюдать в стихотворении Булата Окуджавы «Март великодушный», давшем название поэтическому сборнику 1967 года. Стихотворение заканчивается такими строчками:

Зачем отчаиваться, мой дорогой?
Март намечается великодушный! /162/ [8].

Слово намечается — из «новоязовского» словаря: намечались у нас всевозможные мероприятия. Однако в стихотворении нет пародийной окраски: «Март великодушный» целиком выдержан в стиле «романтики старой закалки». Следовательно, март намечается, а не предстоит, например, именно потому, что автор действительно соотносит данную ситуацию именно с этим словом, так же точно, как Вознесенский называет поступок против совести чем-то чуждым. В обоих случаях поэт использует свое, а не чужое слово.

Это не отменяет в принципе отмеченной Оруэллом и польскими лингвистами политической диглоссии. Однако Чуковский, живя внутри языковой стихии, отметил еще одну особенность языка, которая хуже видна постороннему зрителю Оруэллу. «Новояз» потому и жизнеспособен, что его словарь, а также и мышление, выражающее себя в нем, проникают в самую толщу языка и сознания, «принадлежат народу».

Как составляющие «новояза», Е. А. Земской названы: «официальная фразеология, лозунги, призывы, всем известные цитаты, названия марксистско-ленинских статей и книг» [9]. Начнем с известных цитат и лозунгов, маркированных как «новояз». У Высоцкого их немного. Общеизвестен пример из «Песни о сентиментальном боксере», где певец использует, поменяв местами предложения, цитату «И жизнь хороша, и жить хорошо» /96–97/ [10]. В ранних выступлениях певец после каждого припева произносил «сноску»: «Владимир Маяковский, поэма “Хорошо!”» Это, несомненно, заостряет антитоталитарное звучание цитаты, прямо направляет стрелу пародии на ее претекст.

Применительно к «Случаю на шахте» также было справедливо отмечено, что слова «Он был как юный пионер — всегда готов» /139/ имеют выраженную антиидеологическую окраску: «... общеизвестный лозунг советской молодежи <...> скрывает в себе явно юмористическое отмежевание чтеца от главного персонажа...» [11].

Иначе звучит цитата из «Интернационала», в «Песенке о переселении душ». Издатель выделяет цитату курсивом:

Так кто есть кто, так кто был кем? — мы никогда не знаем.
Кто был никем, тот станет всем, — задумайся о том! /199/.

Здесь смысл цитаты сонаправлен смыслу «авторских» слов, посвященных «хорошим» героям песенки: «Стремилась ввысь душа твоя — // Родишься вновь с мечтою», «живешь ты дворником — родишься вновь прорабом», «этот милый человек — был раньше добрым псом». Говорить о пародировании «Интернационала» можно в том смысле, что слова гимна используются в контексте шуточной песни, однако смысл данной конкретной строчки не подвергается осмеянию в рамках нового текста и смыкается с собственным авторским словом, как бы поддерживая его своим авторитетом. Это вновь показывает: официальная идеология враждебна конкретному лицу отнюдь не во всех своих проявлениях — что и создавало почву для достаточно массового представления о том, что «лозунги-то у нас хорошие», только вот «имеются отдельные недостатки».

В зрелом творчестве Булата Окуджавы мы наблюдаем рефлексию лирического героя по поводу собственной соотнесенности с тоталитаристским мировоззрением. Так, поэт говорит о людях своего поколения, что они «Мечтали зло унять и новый мир построить» /346/. Его герой, оторванный от родного Арбата, слоняется «вдоль незримой границы на замке» /377/. Об исторических судьбах современников он говорит так: «По долинам, по взгорьям толпою текло человечество» /531/.

Эти примеры объединяют следующие отличительные признаки.

1. Перед нами несомненный «новояз». В первом и третьем случае слегка изменены: ключевая цитата из «Интернационала» и первая строка революционной песни; второй пример — лозунг-штамп.

2. В этих примерах мы наблюдаем несомненную иронию по отношению к «новоязовскому» слову: новый мир не построен, граница на замке преодолима для кого угодно, кроме лирического героя, по долинам, по взгорьям герой вместе с человечеством пришел не туда, куда хотел: «Не на то, знать, надеялся и не о том, знать, просил».

3. С помощью «новояза» происходит самовыражение лирического героя: это он мечтал построить новый мир, это он придает значение границе на замке, он же воспринимает жизнь как движение по долинам и по взгорьям.

Подтверждая теорию речевой самообороны, эти примеры вносят важнейший дополнительный штрих: лирический герой сознает, что не кто иной, как он сам, является типичным представителем тоталитарного общества.

Основной массив «новояза» у Высоцкого может быть квалифицирован как «официальная фразеология, лозунги, призывы». Эти примеры отличаются от предыдущих тем, что не связаны с конкретным определенным текстом «второго плана».

Целый ряд примеров удовлетворяет понятию канцеляризма по Чуковскому. Это «семилетний план поимки хулиганов и бандитов» /43/, «Как людям мне в глаза смотреть // С такой формулировкой» /60/, «Я — мамаше счет в тройном размере» /89/, «И там не тот товарищ правит бал» /96/, «уйдем мы с гитарой // В заслуженный и нежеланный покой» /107/, «Чтоб творить им совместное зло потом, // Поделиться приехали опытом» /118/, «Как-то вдруг вне графика // Случилося несчастье» /183/, «И наша семья большинством голосов <...> // В столицу меня снарядила» /195/, «На трудовую вахту встал народ // Для битвы с новоявленною порчей» /267/ и другие.

Следует отметить (поскольку на этом заостряется внимание в ряде высоцковедческих работ), что среди примеров имеются не только слова, сказанные героем-Протеем «из роли», но и речь лирического героя, приближенного к образу автора /107, 267 и далее/. Необходимо отметить также, что штампы, связанные с партийным делопроизводством /96, 195/, не выделяются стилистически в массиве иных клишированных форм.

Окуджава также может использовать «новояз» в прямой речи, которая иронически оценивается в общем контексте стихотворения. Например «Песенка веселого солдата»: «А если что не так — не наше дело:  // как говорится, «родина велела» /106/. Поэт пародирует тех, кто прикрывает звонкой «идейной» фразой свою личную моральную безответственность. Так и в стихотворении «Дерзость, или Разговор перед боем» генерал вопрошает лейтенанта: «Где же воинский долг, ненависть к врагу?!» /446/ — подставляя подчиненного под пули и уходя от личной опасности. Канцеляризмы можно наблюдать и в авторской речи: «Я тщательно считал друзей своих убитых <...> сравнил приход с расходом. // И не сошлось с ответом у меня» /186/; «родина — есть предрассудок, // который победить нельзя» /251/; поэты «в почете, и все ж на учете» /243/.

В песенке «Старый король» Окуджава пародирует официальное политическое мышление. Основное пародийное средство — игра сюжетными ходами: сборы на войну с напутствием отнять сладких пряников у врага, организация армии на войне («веселых солдат интендантами сразу назначил»), победные торжества и их изнанка («грустным солдатам нет смысла в живых оставаться, // и пряников, кстати, всегда не хватает на всех» /130/). Двумя минимальными по объему вкраплениями «новояза» поэт указывает зрителю на подлинный источник изображенного мировоззрения — советскую идеологию. На лексическом уровне он использует отрицательную коннотацию, сложившуюся у слова «пацифист» в контексте советской «борьбы за мир»: «Получше их бей, а не то прослывешь пацифистом». Для житейских дел употребляется формулировка официальных характеристик: «ефрейтор, морально нестойкий, женился на пленной». Описания победных торжеств, проведенных по канонам официальной идеологии, дано без помощи «новоязовского» слова.

«Канцелярское» происхождение как связь с партийным или бюрократическим делопроизводством — это, думается, критерий, выдвинутый Чуковским вынужденно, из соображений подцензурной маскировки. Многие пропагандистские штампы не имеют стилистических свойств письменной канцелярской речи, например, у Высоцкого: «А теперь они рекорд бьют» /130/, «Мы рай в родной построим Преисподней! // Даешь производительность труда!» /235–236/, «Буржуазная зараза все же ходит по пятам» /391/. В этих примерах слова, обслуживающие понятия казенной идеологии, стилистически маркированы как разговорные или просторечные [12]. Нельзя недооценивать официальную идеологию: она заботливо создала доступные слоганы, например лозунг «Даешь!», как изначально устное выражение советских идей.

Ярким примером выражения идей тоталитаризма разговорными языковыми средствами является «Песня-сказка про джинна». В ней описана социально-значимая ситуация борьбы официальных органов против врага. В мышление персонажа песни включены насаждаемые властью представления о том, что враги засланы политически враждебными силами и скрывают свою сущность («отвечай: кто тебя послал <...> // От кого скрывался ты и чего скрывал?» /132/), о пользе доносительства и спасительной доблести государственных органов. Приходится отметить, что анализ только лексических средств был бы недостаточен для понимания этого текста: целый ряд тоталитарных представлений заложен в композиции, в самой логике действий и мыслей персонажа. Например, идею о пользе доносительства можно лишь отчасти показать, обратив внимание на вводное слово: «Я, конечно, побежал — позвонил в милицию», — и на неподдельную радость доносчика по поводу восстановления нормального хода вещей:

Вот они подъехали — показали аспиду!
Супротив милиции он ничего не смог.

Поскольку персонаж действительно пострадал от рук джинна, тема доносительства прячется под сценарий необходимой самозащиты, и ее присутствие должно доказываться дополнительно.

Мы вынуждены признать, что понятие «новояза» не разрешит всех проблем, возникающих при анализе «Песни-сказки про джинна» Высоцкого и «Старого короля» Окуджавы. Однозначно маркированные речевые средства не покрывают всего объема выраженного в них советского менталитета. Это ставит под сомнение концепцию «новояза» как «квазиязыка», к которой в книге «Русский язык конца ХХ столетия» присоединяется Е. А. Земская. По ее мнению, термин квазиязык верно отражает основные черты «новояза», подчеркивая его «ненастоящесть» (как бы — квази-) и претензии на универсальность. Язык официальной идеологии действительно заявляет такую претензию, но внутри конкретного высказывания, как видим, совершается плавный переход от «новояза» к «староязу», языковым средствам, не маркированным с точки зрения их причастности к тоталитарной идеологиии. В этих случаях «новояз» сохраняет характер стилистически маркированного вкрапления в обычную, не-квази речь, что приближает его к функциональному стилю.

Кроме того, мы наблюдаем, что говорящий прибегает к нелексическим средствам (ряд сюжетно-композиционных приемов) для выражения официально-предпочтительных идей. Таким образом, словарный состав «новояза» покрывает собою лишь незначительную часть денотатов, релевантных в тоталитаристском мышлении. Значит, между действительностью «по-тоталитаристски» и языковыми средствами ее воплощения наблюдается сильнейшая асимметрия.

Другим характерным примером самопроизвольных проявлений тоталитарного мышления в языке являются песни Высоцкого, окрашенные «боевитостью», «милитаризованностью». Как известно, именно эту особенность «советского» образа мысли выделили в качестве одной из основных авторы «Русской политической метафоры» (М., 1991) А. Баранов и Ю. Караулов. Например, герой «Песни студентов-археологов» «Студентом <...> очень был настроен // Поднять археологию на щит», он же впоследствии «стал бороться за семейный быт» /73–74/. Замечено, что подобные метафоры, давно ставшие речевыми штампами, в обычной речи склонны утрачивать «полноту своей внутренней формы» [13]. Однако в своем произведении Владимир Высоцкий оживляет стершееся клише, заставляет его работать «как новенькое». Средства для этого просты: в стихотворении создается контекст, сонаправленный внутренней форме бывшего штампа. Для этого, во-первых, имеются не одна, а две «боевые» метафоры, во-вторых, герой и в других строфах показан как человек воинственный, энергичный: он постоянно заставляет окружающих «плакать навзрыд», ищет древние строения «с остервенением», раскапывает — и закапывает «свой идеал» — словом, проводит жизнь в борьбе.

Высоцкий иронизирует над незадачливым археологом. Тем не менее пафос борьбы, «активного претворения действительности», запечатленный с такой доскональной точностью, близок самому автору. Лирический герой Высоцкого всегда в борьбе — с противниками и с обстоятельствами, с судьбой, с жизнью и со смертью, для него без борьбы нет жизни. Такое отношение к бытию пронизывает все творчество и выражается не только и не столько через отбор лексики, сколько в выборе сюжетов, тем и мотивов.

Мировоззренческая установка лирического героя Булата Окуджавы прямо противоположна: он обыкновенно стремится не вступать в бесплодный конфликт, ищет возможность взаимопонимания и примирения. Однако и в его творчестве «милитаризованность» советской мысли говорит громким голосом. Чаще это выражается лексически. Многочисленны такие примеры в песнях раннего периода, где всевозможные «мирные» процессы описываются с помощью «военных» метафор. Такова тема любви: «отправляется нежность на приступ, в свои тихие трубы трубя» /18/, «Ах, мне бы уйти на дорогу свою <...> // Но, старый солдат, я стою, как в строю...» /19/. Полностью на «военных» метафорах построена песня «Часовые любви на Смоленской стоят...» /45/: влюбленные — это «великая вечная армия <...> // где все рядовые», ее «поход никогда <...> не кончится» и даже приближение весны, обозначенное словом подступает к Москве в этом контексте может прочитываться как «военное».

Так в произведениях двух бардов мы находим совершенно неожиданное подтверждение одной из главных идей «Русской политической метафоры» о милитаризованности советского образа мысли. Это свойство проявляет себя, что называется, не мытьем, так катаньем: либо «боевитость» имманентна мировоззрению в целом, либо в рамках «мирного» взгляда на жизнь она «протаскивает» себя через систему тропов.

В своей работе, посвященной анализу речевой ситуации 90-х годов, Е. А. Земская показала некоторые «реликты «новояза», живущие в бытовой речи без установки на шутку», которые, по ее мнению, «свидетельствуют о сохранении у многих говорящих особенностей советского менталитета» [14]. Думается, что значение таких примеров совпадает с многочисленными случаями употребления «новояза» в непародийной функции, которые мы наблюдали в произведениях Высоцкого и Окуджавы. Они показывают, что наряду с противопоставлением лирического субъекта канонам тоталитарной идеологии, в поэзии бардов можно наблюдать и милитаризованность мышления, и даже самовыражение лирического субъекта средствами «новояза». Эти наблюдения сделаны на примерах из творчества поэтов, которые не только не являются представителями номенклатуры или рядовыми носителями тоталитарной идеологии, но и активно борются с советским официозом, в частности, своими произведениями пародийно-сатирического звучания. То есть субъект актуальной медитации лингвистически является носителем «новояза», а идеологически — выражает антитоталитарное мировоззрение. Думается, что эти факты должны внести, применительно к российской языковой ситуации, коррективы в теорию об обязательной политической диглоссии.

В то же время идеи Чуковского, верно подметившего общенародный характер употребления «канцелярита», аполитичность моды на аббревиацию и другие спонтанные явления в языке социалистической эпохи, подтверждаются примерами из художественных текстов, а также некоторыми из интереснейших фактов, которые собрала и опубликовала Е. А. Земская. По всей видимости, различия между наблюдениями польских и отечественных ученых могут быть объяснены разнородностью изучаемых объектов. Социолингвистическая ситуация страны-источника, страны-экспортера тоталитарной идеологии может в существенных деталях отличаться от ситуации стран, сознающих себя жертвами колонизации, принудительного насаждения такой идеологии извне.

Примечания

[1] Вежбицка А. Антитоталитарный язык в Польше: механизмы языковой самообороны // Вопр. языкознания. 1993. № 4. С. 108.

[2] Заметим, как искусно перетасовал автор в этом однородном ряду доклады, протоколы и рапорты, продукты партийно-комсомольской жизнедеятельности, с реляциями, циркулярами и донесениями, которые прячут весь ряд под маску дореволюционных канцеляризмов. — С. Б.

[3] Чуковский К. Живой как жизнь: Разговор о рус. яз. М., 1962. С. 115. Далее это изд. цит. с указанием страницы в скобках.

[4] Зайцев В. Поэтическое открытие современности. М., 1988. С. 32.

[5] Рубцов Н. Видения на холме. М., 1990. С. 121. Здесь и далее курсив в цитатах наш. — С. Б.

[6] Кронгауз М. Энергия клишированных форм // Речевые и ментальные стереотипы в синхронии и диахронии: Тез. конф. М., 1995. С. 58.

[7] Вознесенский А. Стихотворения. М., 1991. С. 112.

[8] Стихотворения Окуджавы цит. по: Окуджава Б. Чаепитие на Арбате. М., 1996 — с указанием страницы в скобках.

[9] Земская Е. Новояз, new speak, nowomowa... Что дальше? // Русский язык конца ХХ столетия (1985–1995). М., 1996. С. 22.

[10] Стихотворения Высоцкого цит. по изд.: Высоцкий В. С. Сочинения: В 2 т. Т. 1. Екатеринбург, 1997 — с указанием страницы в скобках.

[11] Пфандль Х. Текстовые связи в поэтическом творчестве Владимира Высоцкого // Мир Высоцкого. Вып 1. М., 1997. С. 242.

[12] Ср.: «Следует отметить, что средства сниженного разговорного регистра используются автором наряду с канцеляризмами и в песнях-стихах, обозначенных как жанры официального общения, таких как “Милицейский протокол”, <...> “История болезни” и др.» (Cоколовская Т. Жанрово-стилевое разнообразие речевых средств поэзии Владимира Высоцкого // Мир Высоцкого. Вып 1. С. 315.

[13] Гак В. [Рец. на кн: Баранов А., Караулов Ю. Русская политическая метафора] // Вопр. языкознания. 1993. № 3. С. 138.

[14] Земская Е. А. Клише новояза и цитация в языке постсоветского общества // Вопр. языкознания. 1996. № 3. С. 28.

© 2000- NIV