Клюева Н. Н.: "Слыша В. С. Высоцкого"

«СЛЫША В. С. ВЫСОЦКОГО»

Ещё о триптихе Башлачёва

Владимиру Высоцкому посвящали песни многие барды и рок-поэты; в их числе Б. Окуджава («Как наш двор ни обижали...», А. Розенбаум («Дорога на Ваганьково»), А. Градский («Песня о друге»), А. Макаревич («Я разбил об асфальт...»). В 1986 году написал триптих «Слыша Высоцкого» А. Башлачёв. Выбрав своим адресатом Высоцкого, Башлачёв в этом произведении попытался выяснить, в первую очередь для себя самого, в чём разница между их подходами к творчеству и к жизни вообще.

Творчество Александра Башлачёва, представителя поющих поэтов следующей — после Высоцкого — волны до сих пор не получило достаточного научного признания, несмотря на то, что оно, вне сомнений, заслуживает внимания литературоведов. Его влияние признавали многие рок-поэты и рок-музыканты (Я. Дягилева, Е. Летов, К. Кинчев, Ю. Шевчук, Д. Ревякин, А. Васильев, А. Непомнящий, С. Калугин, К. Арбенин и другие).

Характерный стиль работы А. Башлачёва — постоянное использование и переосмысление цитат. Интертекстуальности его творчества посвящены достаточно известные работы Ю. В. Доманского [1], связывающие Башлачёва с поэтами, отдалёнными от него во времени. В данной же работе рассматривается связь творчества Башлачёва с автором, более близким к нему по времени, но –– не успевшим увидеть посвящённый ему триптих и ответить на поставленные вопросы. Этой теме также были посвящены несколько работ [2], тем не менее её нельзя считать исчерпанной.

Триптих Александра Башлачёва «Слыша В. С. Высоцкого» начинается фразой, больше похожей на ответ, на продолжение диалога:

Хорошо, коли так. Коли всё неспроста... [3]

Собственно, весь триптих является попыткой одного поэта поддержать с другим диалог на тему истоков творчества, поисков судьбы, борьбы с неизбежностью и предначертанностью.

Уместно здесь будет вспомнить один из самых известных диалогов поэтов — «Пророки» Пушкина и Лермонтова. Не встречавший Пушкина при жизни, Лермонтов вступает в полемику, не оспаривая божественной природы поэтического дара, но показывая, к чему могут привести подобные «подарки», показывая изнанку этого величия. В такой же диалог вступил Башлачёв, при этом попытавшись суммировать все свои впечатления от творчества Высоцкого и объяснить расхождения во взглядах.

Как и Лермонтов, частично взявший для своего стихотворения ритм пушкинского «Пророка», ритм первой части триптиха Башлачёв берёт у песни Высоцкого «Корабли постоят — и ложатся на курс...», что даёт возможность досконально сопоставить эти тексты. В этой песне Высоцкого интересует вопрос связи с внешним миром — каждый должен заниматься своим делом, и это отвлекает от близких людей, которые могут не простить такой разлуки. Не находя рядом тех, кто нужней, человек теряет веру и в судьбу, а значит, и в Божий промысел, но это не является богоборческим бунтом: веры себе — ещё меньше. Следуя излюбленному приёму — переосмыслению цитат, Башлачёв обозначает своё восприятие утверждения не верю судьбе:

И опять же не верят судьбе — кто-то больше, кто меньше;
Хорошо, коли так. Значит, ищут судьбу.

Поиск судьбы для Башлачёва — постоянная проверка любой догадки на практике, на собственной шкуре. Свою судьбу, свой путь к Богу человек должен искать сам. В этом поиске нет предначертанности, обречённости:

Гляди в омут и верь судьбе —
Как записке в пустом конверте,
Адресованный сам себе.

(«В чистом поле...»)

Подобный путь всегда гибелен, он ведёт к смерти:

Да хорошо и в гробу! Лишь бы с дыркой во лбу.
Приказав долго жить... или как там ещё в обиходе.

Сходную трактовку поисков себя и воплощения своей миссии можно увидеть в песне Высоцкого «Натянутый канат». Герой песни идёт по канату без страховки, то есть без веры в поддержку свыше, в ту же судьбу, идёт он не за славу, не за плату, а лишь потому, что ему очень нужно пройти четыре четверти пути, осуществить положенное ему, хотя путь этот ведёт к гибели. Но после его смерти обязательно найдётся другой, готовый пройти тот же путь: «И сегодня другой // Без страховки идёт...» [4].

Похожая мысль встречается у Башлачёва в песне «В чистом поле...»:

И можно песенку прожить иначе,
Можно ниточку оборвать.
Только вырастет новый мальчик
За меня, гада, воевать.

В отличие от Башлачёва Высоцкий видит эту цепочку бесконечной, вне зависимости от результатов. Миссия лирического героя Башлачёва, по его мнению, уникальна, тогда как герой Высоцкого ощущает себя выполняющим издавна заведённые правила. При подобной трактовке человек является лишь орудием высших сил (или частицей заведённого порядка), но именно его задача — увидеть свой путь, не случайно Башлачёв употребляет слово гад по отношению к не завершившему своё дело. Для всего творчества Башлачёва характерна мысль о том, что смерть не страшна, если делаешь то, что должен делать:

Ведь совсем неважно, от чего помрёшь,
Ведь куда важнее, для чего родился.

(«Как ветра осенние...»)

Та же мысль встречается в первой части триптиха, при этом она расширена очередной трактовкой любимой башлачёвской теории (после того, как о предыдущем воплощении души на земле забудут, душа обязана вновь прийти в мир):

Нас забудут, да не скоро,
А когда забудут, я опять вернусь.

(«Сядем рядом»)

Да я не доживу, но я увижу время,
Когда эти песни станут не нужны

(«Как ветра осенние...»)

Вечный огонь людской памяти всё равно прогорит, и душам нашедших себя предстоит снова вернуться в мир — вход с восхода открыт. У Башлачёва нет сомнений в «месте встречи». В данной строфе, помимо аллюзирования к произведениям Высоцкого, он даёт скрытый намёк на свою песню «Случай в Сибири», написанную двумя месяцами раньше. В ней есть такие строки:

Но я ловил открытым ртом родное молоко.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И у любви своей прошу хоть каплю молока.

Образ молока для Башлачёва, всегда тяготевшего к фольклорным мотивам, связан с образом Родины. Он уверен, что если и ему самому, и адресату его триптиха — В. С. Высоцкому придётся снова родиться, то место рождения уже известно — это Россия.

Вторая часть триптиха начинается с развития «женского» образа России. Уподобление России женщине — стойкая литературная традиция, и Башлачёв не был чужд ей («Петербургская свадьба», «Случай в Сибири», «Хороший мужик», «Песня о Родине»). Подробно рассмотрев в первой части божественную природу поисков пути, реализации таланта, Башлачёв обращается к «земным» источникам — Родине и времени. Любовь к Родине сродни любви к женщине: если ты смог понять её, то она отсыплет зерна — даст сил творить (зерно — ещё один характерный для Башлачёва мотив: «Мельница», «Тесто», «Сядем рядом»). Второй секрет жизни и творчества, по утверждению Башлачёва, — умение понять и почувствовать время, вечно юное и обладающее обоими началами — мужским и женским. «Я хочу связать новое содержание, ветер времени, сегодняшних, завтрашних, вчерашних дней. Собственно, это один ветер» — говорил Башлачёв в своём интервью для спектакля «Наблюдатель» [5]. Возможно, этому умению чувствовать время он научился именно у Высоцкого, умевшего понимать и настоящий момент, и историю своей страны, остро чувствовавшего свою ответственность перед Временем:

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!.. /1; 121/

Для того же, чтобы не потерять, в каждую ситуацию надо вжиться, что Высоцкому и удавалось, как немногим. Вот капитан, человек, чья жизнь растоптана историей, через двадцать два года после войны горько упрекает юношу:

«Я полжизни отдал за тебя, подлеца, —
А ты жизнь прожигаешь, иуда! <...>» /1; 125/

Но те, кто застал войну детьми, –– поколение, к которому принадлежал сам Высоцкий, –– не отвергая её героизма:

А в подвалах и полуподвалах
Ребятишкам хотелось под танки /1; 388/,

— уже прониклось неприятием к официозу, поскольку выросло в более свободной обстановке, чем поколение отцов. И любые поучения со стороны старших воспринимаются как оскорбление, как обида, –– в том числе на страну и время, в котором может стать ненужным честный и бескорыстный человек. Так в истории одной встречи обозначается конфликт поколений, по-разному воспринимающих ту войну, то время.

Один из самых ярких примеров того, как Высоцкий может «услышать и подпеть» времени — цикл «Охота на волков». Первая его часть точно описывала ситуацию и настроения 1968 года, ознаменованного началом застоя и подавлением чешского восстания. Вместе с тем, это время было тяжёлым и для самого Высоцкого: весной в газетах началась травля поэта. В сущности, эта песня — рассказ о том, как можно и нужно бороться за себя и с собой. И каждый, кто слышал её, обязательно «примерял» её на себя, даже подчас не соотнося героя с автором:

Он выпалил: «Да это ж — про меня!
Про нас про всех — какие, к чёрту, волки!» /1; 311/

Но прошло десять лет, менялась жизнь вокруг, всё труднее становилась борьба поэта с официозом, всё сильнее он чувствовал приближение смерти. И в 1978 году лирический герой второй «Охоты» понимает тщетность своих усилий. Бунт заканчивается смирением и приручением:

... Я живу, но теперь окружают меня
Звери, волчьих не знавшие кличей, —
Это псы, отдалённая наша родня,
Мы их раньше считали добычей /1; 467/.

Эта песня не стала столь популярной, как первая, возможно, именно из-за мотива обречённости и нежелания бороться с сытой, «вольерной» жизнью.

Можно очень долго приводить примеры мастерской работы Высоцкого с материалом времени, подтверждая цитату Башлачёва. Но следует отметить одно: для обоих поэтов, к какому бы времени они ни обращались, обязательно существуют непреходящие ценности:

Ныне, присно, во веки веков, старина, —
И цена есть цена, и вина есть вина... /1; 399/

Поэтому за поисками смысла можно обращаться и к сказкам («Вишня» Башлачёва, циклы «Алиса в Стране Чудес», «Иван да Марья» Высоцкого), но «заслушанная до дыр» сказка не приносит ничего нового, петь надо самому:

Так не ждал бы, пока досчитают до ста.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Или спеть, да не сдвоить, а строить, сварить, доказать,
Но для этого в сказке ты должен учуять подсказку.

В последней фразе видно стремление молодого — 26 лет — Башлачёва возразить Высоцкому, его размышлениям, изложенным в песне «О фатальных датах и цифрах». Высоцкий сомневается в себе, проверяет себя — успел ли он сделать достаточно за отмеренную жизнь, слишком длинную для поэта. Башлачёв же всем своим творчеством пытается оправдать трагически необходимый ранний уход из жизни.

И в песнях, и в интервью Башлачёв неоднократно говорил что надо «душу не душить», надо дать ей заняться нужным делом. Похожая мысль неоднократно встречается в песнях Высоцкого. Его ролевые герои — люди разных судеб и профессий — любят свое дело, чувствуют его:

Мы оба знали про маршрут,
Что этот МАЗ на стройках ждут, —
А наше дело — сел, поехал — ночь, полночь! /1; 316/

— и иногда сами мотивируют своё призвание:

Не судьба меня манила,
И не золотая жила, —
А широкая моя кость
И природная моя злость /2; 188/.

В подобной мотивации есть доля обречённости, но человек не сваливает ответственность за свои действия на высшие силы, а сводит объяснения к «земным» причинам. Башлачёв же настаивает именно на высокой мотивации –– не только в триптихе, но и в других песнях:

Ведь тебя посеяли, чтоб ты пригодился,
Ведь совсем неважно, от чего помрёшь,
Ведь куда важнее, для чего родился.

(«Как ветра осенние...»)

В слове посеяли заложена вера поэта в нечто высшее, дающее человеку цель в жизни. Но если в этой песне (декабрь 1985) Башлачёву не важна причина гибели, то уже через месяц в триптихе он настаивает на обязательном предчувствии смерти, на её предначертанности. Интересно проследить сходную эволюцию мотива ожидания смерти у Высоцкого. В 1968 году в песне «Романс» для кинофильма «Опасные гастроли» прозвучало:

Вам вечным холодом и льдом сковало кровь
От страха жить и от предчувствия кончины /2; 193/.

Впрочем, в данном случае речь шла не о главном герое. Но через четыре года –– «Кони привередливые». В них предчувствие кончины героя очевидно, и именно оно даёт силы бороться с небытиём. Автор уже осознаёт, что жизненный путь — это путь к смерти:

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту! /1; 300/

И снова видна разница отношения двух поэтов к смерти. В «Конях привередливых» герой Высоцкого, как человек, рождённый этой землёй, хочет продлить свою жизнь, умоляя коней не лететь вскачь, но его божественное, поэтическое начало заставляет погонять коней навстречу смерти. Башлачёв же –– спокоен и бескомпромиссен:

Я знаю, зачем иду по земле,
Мне будет легко улетать.

(«Все от винта»)

Не верьте концу. Но не ждите иного расклада

(«На жизнь поэтов»)

Долго старуха тряслась у костра,
Но встал я и сухо сказал ей: — Пора.

(«Похороны шута»)

Он твёрдо идёт по выбранному пути, не боясь говорить об этом, — и в конце второй части триптиха упоминается необходимость поиска такого пути для каждого:

... Или спеть, да не сдвоить, а строить, сварить, доказать...

В жизни человеку надо найти свою колею — эта тема в начале третьей части триптиха снова отсылает слушателя к песням Высоцкого:

Я цели намечал свои на выбор сам —
А вот теперь из колеи не выбраться...

Сравним у Высоцкого:

Колея эта — только моя,
Выбирайтесь своей колеёй! /1; 341/

Третья часть триптиха открывается образом колеи:

Колея по воде.... Но в страну всех чудес
Не проехать по ней, да ещё налегке, да с пустым разговором.

Башлачёв снова прибегает к переосмыслению цитат — колея, по которой герой Высоцкого двигается по жизни, превращается у него в сверхъестественную колею в небо. Но если эта колея чужая, то такой путь неудачен, и попытка ходить по воде выглядеть нелепым купанием:

Так не спрашивай в укор: — Ты зачем в воду лез?

Стилистическая отсылка к творчеству Высоцкого видна во всём начале третьей части триптиха: «цыганский» колорит (пустой разговор, хор), часто встречающийся у Высоцкого (позже Башлачёв использует «цыганский» колорит в таких вещах, как «Ванюша», «Егоркина былина»); ритм, заимствованный у песни «Он не вернулся из боя». Можно, кстати, сопоставить ключевые моменты обеих песен: друг у Высоцкого «не в такт подпевал», Башлачёв же рад любому хору: «... кто во что, но душевно...», снова говоря о том, что надо «душу не душить». И если хор душевен, «корни поладят с душою», — то этим снова автор говорит о том, что надо сочетать два источника вдохновения: земной и небесный. Однако и на пике такой радости всё равно трудно найти идеал, абсолют:

Да, видно, что-то не так, если стало вдруг так хорошо.

Можно предположить несколько трактовок этой фразы и к каждой из них подобрать похожую мысль из песен Высоцкого. Например:

— затишье перед бурей:

Но может, был тот яркий миг
Их песней лебединой... /1; 404/

— не останавливаться на достигнутом:

Лучше гор могут быть только горы,
На которых ещё не бывал /1; 115/.

Снова пытаясь разобраться с двумя источниками вдохновения, Башлачёв на этот раз выражает недоверие небесному источнику:

Да только что тут гадать? Высоко до небес.
Да рукою подать до земли, где месить тили-тесто.

(Отметим отсылку к собственным песням: тесто — один из характерных для творчества Башлачёва символов: «Тесто», «Мельница», «Сядем рядом»). И хотя до небес высоко, автора интересует их роль в его судьбе:

Если ты ставишь крест на стране всех чудес,
Значит, ты для креста выбрал самое верное место.

Эту фразу можно толковать двояко, и трактовки будут противоречить друг другу, выявляя парадоксы души поэта. Можно усмотреть здесь один из излюбленных приёмов поэта — сравнение творческий личности с Христом. Своей Голгофой он избирает страну всех чудес, считая, что именно высшие силы дают ему возможность избрать гибельный и трагический путь, но тем не менее это его собственный выбор. Можно усмотреть в этой фразе и очередную игру слов: поставить крест –– значит отказаться от этой страны чудес и во всём полагаться на собственные силы, –– то есть не верить судьбе, о чём и говорилось в первой части триптиха. И тогда, в этой трактовке, мотив креста и неверия в райское блаженство заставляет вспомнить песню Высоцкого «Райские яблоки». Рай, описанный в ней, — лучшее место для того, чтобы на нём поставить крест:

Прискакали — гляжу — пред очами не райское что-то:
Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел.
И среди ничего возвышались литые ворота,
И огромный этап — тысяч пять — на коленях сидел /1; 475/.

Из такого «райского» блаженства лирический герой возвращается на землю к той, что и из рая ждала, к жизни. Образ коней, так часто встречающийся у Высоцкого, в этой песне приобретает новые черты. Если в «Конях привередливых» и «Погоне» кони не повинуются герою, делая всё по-своему («Но что-то кони мне попались привередливые...» /1; 300/, «Коренной ты мой, // Выручай же, брат! // Ты куда, родной, — // Почему назад?!» /1; 374/), то теперь герой управляет конями, он в силах с ними справиться:

И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых, —
Кони просят овсу, но и я закусил удила /1; 476/.

В последний период творчества Высоцкого его лирический герой обретает уверенность в том, что человек в силах сладить со своей судьбой. К этому стремится и Башлачёв в своём триптихе, учитывая такой опыт. Впрочем, учитывать ему приходится многое, — к концу ХХ века накоплен огромный культурный багаж, искания предшественников способны помочь, и к ним обращается Башлачёв:

Наши мёртвые нас не оставят в беде — правда?
Наши павшие как на часах часовые...

В записи на аудионосителе («Таганский концерт») слово правда автор произносит именно так, с вопросительной интонацией, он словно призывает мёртвых к диалогу и ждёт от них ответа, он готов принять помощь от ушедших. И вне сомнений, одним из таких часовых для Башлачёва является Высоцкий. Снова используя цитаты, он расширяет трактовку песни «Он не вернулся из боя» обращением к живым, перекличкой с уже упомянутыми «Райскими яблоками»:

И во Имя Имён пусть живых не оставят живые.

Изменив ещё одну строчку, он снова переводит тему на поиск источника вдохновения.

У Высоцкого:

Отражается небо в лесу, как в воде... /1; 214/

У Башлачёва:

Но отражается небо во мне и в тебе.

Так на фоне вселенского пейзажа Башлачёв напоминает о высших ценностях. И хоть сила земли, жизни неисчерпаема:

Да, в общем, места в землянке хватает на всех...

— тем не менее, он не устаёт обращаться к высшим силам:

А что просим — да мира и милости к нашему дому.

В подобной молитве, если рассматривать её в контексте песен Высоцкого и самого триптиха, содержится просьба и о поэтическом даре — милости неба, и о красивой гибели –– ведь именно гибель несли подобные слова в «Песне самолёта-истребителя»:

Из бомбардировщика бомба несёт
Смерть аэродрому, —
А кажется — стабилизатор поёт:
«Мир вашему дому!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Досадно, что сам я не много успел, —
Но пусть повезёт другому!
Выходит, и я напоследок спел:
«Мир вашему дому!» /1; 179/

Однако в ответ на молитву «несётся сквозь тучи забористый смех» — сколько бы Башлачёв ни искал опоры для своего творчества –– в жизни, текущей вокруг, в Родине, во времени, в творчестве Высоцкого, сумевшего черпать силы именно из этих источников, –– его судьба и трагическая гибель предрешены:

Быть — не быть.... В чём вопрос, если быть не могло по-другому.

Для себя он не видит иного пути, кроме того, который предназначен ему Небом, и именно Небо является для него источником вдохновения. На протяжении всего триптиха Башлачёв будто извиняется перед своим учителем Высоцким за то, что не может идти его путём — черпать вдохновение из жизни, писать о людях и для людей. Если в песнях Высоцкого ролевые герои встречаются очень часто, то для Башлачёва они редкость, они есть лишь в его «смешных» песнях. Ещё в предисловии к сборнику «Посошок» Житинский указывает на сходство таких песен с песнями Высоцкого: «... А ведь мог сразу взять аудиторию в руки, спев “Подвиг разведчика” или “Слёт-симпозиум” <...> Вот наше, настоящее, “высоцкое”» [6]. Об этой части своего творчества Башлачёв писал во второй части триптиха; именно для таких песен он брал вдохновение из жизни.

Следует отметить, что именно во второй части триптиха практически нет текстовых перекличек с Высоцким, в отличие от первой и третьей частей, пестрящих цитатами. Используя цитаты, Башлачёв не просто разговаривает с Высоцким, но спорит, противопоставляя себя ему; во второй же части он лишь выражает своё восхищение стилем работы старшего поэта. Лирический герой Башлачёва и сам хотел бы –– это явственно слышится в строках –– чувствовать жизнь с силой, присущей героям Высоцкого, но у него — другой путь: его задача –– слышать Небо, выполнять то, ради чего его посеяли, и принять трагическую гибель как великий дар.

Примечания

[1] Доманский Ю. В. Легенда о поэте: Александр Башлачёв и Александр Пушкин // Северо-Запад: Истор. -культур. регион. вестн. Ст. и материалы. Вып III. Череповец, 2000. С. 223–232. Доманский Ю. В. Блоковская цитата в стихотворении А. Башлачёва «Мы льём своё больное семя...» // Александр Блок и мировая культура: Материалы науч. конф. Великий Новгород, 2000. С. 369–377.

[2] Из работ, освещающих тему интертекстуальности у Башлачёва и мотивы переклички его творчества с творчеством Высоцкого назовём статьи: Соколов Д. Диалог с Владимиром Высоцким в отечественной рок-поэзии: На материале триптиха А. Башлачёва «Слыша Высоцкого» // Владимир Высоцкий и русский рок. Тверь, 2001. С. 83–88; Горбачёв О. Механизм цитирования и автоцитирования в «Триптихе» А. Башлачёва // Русская рок-поэзия: Текст и контекст. Вып. 2. Тверь, 1999. С. 73–77.

[3] Александр Башлачёв: Стихи, фоногр., библиогр. Тверь: ТГУ, 2001. С 83–85. Данная сноска относится ко всем приведённым цитатам из триптиха «Слыша В. С. Высоцкого», –– они даны далее без указания страниц. Остальные стихи А. Башлачёва цит. по этому же изд. (В ряде случаев пунктуация в стихах дана автором статьи. — Ред.)

[4] Высоцкий В. С. Сочинения: В 2 т. Екатеринбург, 1999. Т. 1. С. 322. Далее все произведения Высоцкого цит. по данному изд. с указ. страниц в тексте статьи.

[5] Цит. по Башлачёв А. Стихи. М., 1997. С. 152.

[6] Житинский А. [Вступ. ст.] // Башлачёв А. Посошок. Л.: Лира, 1990. С. 9.

© 2000- NIV