Кулагин А. В.: Галич и Высоцкий - поэтический диалог

ГАЛИЧ И ВЫСОЦКИЙ: ПОЭТИЧЕСКИЙ ДИАЛОГ

К постановке проблемы

Значимость проблемы «Галич и Высоцкий» очевидна — ведь речь идёт о двух классиках авторской песни, вообще о двух крупнейших поэтах второй половины двадцатого века. Известно, что их отношение друг к другу было непростым, хотя свидетельства современников довольно скудны и допускают порой неоднозначную трактовку. Показательна перепечатанная в альманахе «Мир Высоцкого» полемика на эту тему в нью-йоркской газете «Новое русское слово» (1997); особо выделим редакционное послесловие к этой републикации, содержащее сводку имеющихся мемуарных свидетельств и намечающее возможные пути изучения проблемы [1].

Галич и Высоцкий сопоставлялись как художники уже в литературно-критических публикациях эпохи «перестройки» [2]; позже появились и научные статьи сравнительно-типологического характера [3]. Вопрос же о возможном непосредственном влиянии этих поэтов друг на друга пока вообще не обсуждался, если не считать отдельных беглых замечаний. Между тем данное направление научного поиска может дополнить предложенный Вл. И. Новиковым и включающий самые разнообразные аспекты перспективный проект исследования «Окуджава — Высоцкий — Галич» [4]. В качестве постановки проблемы мы хотим предложить краткий обзор материалов, могущих, на наш взгляд, свидетельствовать о характере поэтического диалога двух бардов.

Галич если и испытал на себе влияние Высоцкого, то, кажется, в минимальной степени. Это не удивительно. Во-первых, он был старше на два десятка лет и уже чисто психологически не мог учиться у поэта, годившегося ему в сыновья. Во-вторых, Галичу, с присущим ему обострённым чувством гражданского служения поэзии, должно было казаться, что Высоцкий этой высокой миссии не всегда соответствует. Именно так можно интерпретировать слова Галича из его зарубежного интервью 1974 года: «Высоцкий <...>, к сожалению, <...> неразборчив: у него есть замечательные произведения, но рядом с ними идёт поток серых и невыразительных сочинений. А потом опять вырывается какая-то поразительная, прекрасная и мудрая песня. И если бы я мог давать советы, то я бы ему посоветовал строже подходить к тому, что он делает» [5].

Можно назвать по крайней мере одну «поразительную, прекрасную и мудрую» песню, которую Галич выделил у Высоцкого. Как сообщает С. Чесноков со слов самого Галича, Высоцкий вскоре после создания «Баньки по-белому» побывал дома у старшего барда и спел ему эту песню. Вслед за этим Галич в беседе с С. Чесноковым «очень высоко отозвался о ней и о Высоцком, как поэте» [6]. Косвенное подтверждение этого свидетельства обнаруживаем в тексте романа Галича «Ещё раз о чёрте» (1977). Описывая в нём явочную квартиру КГБ, автор изображает её как «обставленную уродливо пышной мебелью, этаким ампиром “времён культа личности”» [7]. Цитата из «Баньки...» вспомнилась Галичу, конечно, не случайно. Своим антисталинистским пафосом и глубоким трагизмом она была очень созвучна его собственным поэтическим поискам в лагерной теме. Очевидно, Высоцкий хорошо представлял себе вкусы Галича и не ошибся в выборе произведения, которое тот бы одобрил. В более поздней поэме Галича «Размышления о бегунах на длинные дистанции», в главе «Ночной разговор в вагоне-ресторане» (1969 [8]), есть строки, которые можно трактовать как реминисценцию из «Баньки по-белому». «Сколько веры и лесу повалено, // Сколь изведано горя и трасс!» [9] — признаётся герой песни Высоцкого. У Галича же в гротескном рассказе бывшего лагерника взрываемый зэками монумент Сталина произносит: «Был я Вождь вам и Отец, // Сколько мук намелено!» [10] Смысловое и синтаксическое сходство — возможно, осознанное — здесь налицо.

Критическое же отношение Галича ко многим произведениям Высоцкого тоже, конечно, не было беспочвенным. Слушая некоторые известные его песни, Галич не мог не заметить, что какие-то близкие ему самому (Галичу) темы и мотивы Высоцкий трактует иначе. Так, «Переселение душ» Галича (1966/67) являет собой пронзительный лирический монолог поэта, чья душа после смерти «подлецу достанется и шиберу» (то есть спекулянту), которому «в минуту самую внезапную <...> отчаянье моё // Сдавит сучье горло чёрной лапою!» /184/. Рядом с этими собственными стихами «Песенка о переселении душ» Высоцкого (1969) могла показаться Галичу поверхностной, лишающей тему важного для него драматического пафоса: «Живи себе нормальненько — // Есть повод веселиться:  // Ведь, может быть, в начальника // Душа твоя вселится» /1, 199/. Попутно могло возникнуть и подозрение в плагиате.

Другой пример: допустим, Галич — автор песни «Ещё раз о чёрте» (1969) — слышит песню Высоцкого «Про чёрта» (1965/66) или более позднюю «Мои похорона...» (1971). На фоне серьёзной песни Галича о нравственном выборе, об опасности компромисса со своей совестью («И ты можешь лгать, и можешь блудить, // И друзей предавать гуртом!» /295/) сюжеты Высоцкого тоже должны были казаться ему легковесными, хотя они, при всём их комизме, по-своему философичны и глубоки: судьба современного человека (пусть это алкоголик, забулдыга) предстаёт в них трагической и расколотой («Я не то чтоб чокнутый какой, // Но лучше — с чёртом, чем с самим собой» /1, 96/). Наверное, раздражали старшего поэта и «разящие перегаром» «седые волхвы» из бурлескной притчевой «Песни о вещем Олеге» Высоцкого (1967). У Галича тоже есть «поддавшие на радостях волхвы» («Размышления о бегунах на длинные дистанции», 1969), но их образы — напоминание о репрессиях сталинского времени: «И, понимая, чем грозит опала, // Пошли волхвы молоть, что ни попало, // Припоминали даты, имена...» /282/. Одним словом, то, что для Галича было следствием конкретного социального зла, — для Высоцкого становилось предметом поэтической игры на темы общие, универсальные. В ней есть и драматизм, но иной, чем у Галича, не всегда, видимо, этот драматизм ощущавшего — в силу, повторим, и другого возраста, и других творческих интересов.

Отметим ещё два «странных сближения», пока не подтверждаемых фактами, но любопытных и в качестве гипотезы.

26 января 1972 года Галич пишет стихотворение «Старый принц». Исполняя его в доме Е. Б. Пастернака, поэт — возможно, под влиянием места выступления и состава слушателей (предположение А. Е. Крылова, которого мы благодарим за помощь в работе над этой статьёй) — посвятил своё произведение памяти Бориса Пастернака. «Пастернаковские» ассоциации в нём есть, но навеяно оно, конечно, недавним (29 декабря 1971-го), неожиданным для самого Галича, исключением его из Союза писателей. Судьба поэта преломляется здесь сквозь судьбу Гамлета, и не случайно: во-первых, Пастернак был переводчиком шекспировской трагедии, а во-вторых, ему принадлежит стихотворение «Гамлет», обыгранное Галичем: «Я один! И пустые подмостки» (ср. у Пастернака: «Гул затих. Я вышел на подмостки»; «Я один, всё тонет в фарисействе»). Так вот, за три месяца до написания стихотворения Галича состоялась премьера «Гамлета» в переводе Пастернака в Театре на Таганке. Спектакль открывался как раз пастернаковским «Гамлетом» в исполнении Высоцкого. Вероятно, театрал Галич не мог пропустить столь значимое событие культурной жизни как таганская премьера [11]. В стихотворении явственно звучат театральные мотивы: «Я стою — и собраться не в силах, // И не слышу, что шепчет суфлёр» /363/ и т. д. Одним словом, есть основание полагать, что любимовский спектакль навеял Галичу «Старого принца», появившегося в этом случае не без невольного «участия» Высоцкого (кстати, в том же 1972 году давшего в «Моём Гамлете» и свою лирическую версию классического образа). Поэзию Пастернака сам Галич любил и знал, конечно, превосходно, но здесь важна именно «подсказка», творческое напоминание.

Всё в том же 1972 году Высоцкий написал для фильма «Земля Санникова» не вошедшую в него песню «Белое безмолвие». Этим же годом А. Н. Костромин предположительно датирует стихотворение Галича «Как могу я не верить в дурные пророчества...», весьма напоминающее «ответ» на песню Высоцкого. Сравним: «Кто не верил в дурные пророчества, // В снег не лёг ни на миг отдохнуть — // Тем наградою за одиночество // Должен встретиться кто-нибудь!» /Высоцкий; 1, 301–302/; «Как могу я не верить в дурные пророчества:  // Не ушёл от кнута, хоть и сбросил поводья. // И средь белого дня немота одиночества // Обступила меня, как вода в половодье» /Галич; 371/. Отвлечённой поэтической формуле Высоцкого Галич противопоставляет свой личный опыт: дескать, попробуй тут «не верить в дурные пророчества», когда тебя отовсюду изгоняют. Между тем А. Е. Крылов сообщил нам, что «Белое безмолвие» распространилось в «магнитиздате» лишь с 1974 года, то есть после записи песни с инструментальным ансамблем Г. Гараняна, сделанной на фирме «Мелодия» для совместного диска Высоцкого и Марины Влади. Это означает, что в 1972 году Галич едва ли мог услышать песню Высоцкого. Впрочем, и датировка его собственного стихотворения, напомним, — предположительна.

Творческое восприятие Высоцким песен Галича — гораздо более благодарный для исследователя предмет. Недолюбливая Галича лично (о чём свидетельствуют И. Шевцов, М. Шемякин и другие), Высоцкий при этом был — может быть, даже подсознательно — более чуток к опыту коллеги по жанру. Его поэтические отклики на стихи Галича можно разделить (в некоторых случаях очень условно) на две группы. В одну из них войдут реминисценции на уровне мотива, в другую — более редкие, но, может быть, более весомые заимствования на уровне целой сюжетной ситуации. С них мы и начнём.

Песня «Мы вращаем Землю» (1972) не обделена вниманием высоцковедов, отмечающих, в частности, содержащиеся в ней фольклорно-мифологические мотивы и переклички [12]. Между тем она, как нам представляется, обязана своим появлением одной из первых песен Галича — «Про маляров, истопника и теорию относительности» (1962). В основе этой шутливой песни с социальным подтекстом (мотив общего неблагополучия) — гротескная ситуация вращения Земли в обратную сторону:

И рубают финики лопари,
А в Сахаре снегу — невпроворот!
Это гады-физики на пари
Раскрутили шарик наоборот /66/.

Героям песни этот переворот несёт всевозможные неприятности: «Пятую неделю я хожу больной…» и т. п. Высоцкий в молодости исполнял эту песню (запись вошла в шестнадцатый выпуск серии аудиокассет «Весь Высоцкий», 1996, переиздание — 2000) — стало быть, текст её был в активной творческой памяти поэта. Он не просто запомнил галичевский образ раскрученной «наоборот» Земли, но и почувствовал в песне «Про маляров...» едва намеченный мотив необходимости восстановления нормального хода вещей. Герой Галича, избравший в качестве лекарства от стронция «Столичную» (ведь раз шарик раскрутили физики, то дело в радиации), признаётся: «И то я верю, а то не верится, // Что минует нас беда... // А шарик вертится и вертится, // И всё время — не туда...» И именно этот мотив Высоцкий усилит и сделает опорным в своей песне 1972 года, герои которой, вроде бы простые солдаты, вслед за своим комбатом, «оттолкнувшимся ногой от Урала», возвращают планету, которую они сами же «от границы <...> вертели назад», — к её естественному состоянию:

Нынче по небу солнце нормально идёт,
Потому что мы рвёмся на запад /1, 331/.

Так сюжетная ситуация «переместилась» из остроумной шутливой песни Галича в грандиозное поэтическое полотно Высоцкого, с изображением «войны как явления космического, вселенского», с былинной «гиперболизацией образов» [13].

Справедливости ради заметим, что звучащий в песне Галича мотив взаимоподмены дня и ночи («Всё теперь на шарике вкось и вскочь, // Шиворот-навыворот, набекрень, // И что мы с вами думаем день — ночь! // А что мы с вами думаем ночь — день!») встречался у Высоцкого и прежде, в стихотворении «Как в старинной русской сказке — дай бог памяти!..»:

Как отпетые разбойники и недруги,
Колдуны и волшебники злые
Стали зелье варить, и стал весь мир другим,
И утро с вечером [переменили] [14].

Судя по тому, что это стихотворение цитируется в письме Высоцкого к Л. В. Абрамовой от 4 марта 1962 года [15], оно создано около этой даты — то есть до появления песни Галича «Про маляров...», написанной, по-видимому, во второй половине года [16]. В этом случае можно говорить об органичности данного мотива для Высоцкого, ощущавшего, судя по приведённым выше стихам, его фольклорную природу; напомним ещё раз, что фольклорные истоки явственны и в песне «Мы вращаем Землю». Но для появления военного шедевра Высоцкого нужен был ещё импульс, «подсказка», позволившая бы не только «переменить» день и ночь (отголосок этого мотива есть у Высоцкого: «Не пугайтесь, когда не на месте закат...»), но и «вращать» земной шар. Возможно, такой подсказкой и стала хорошо ему известная песня Галича.

Второй случай заимствования сюжетной ситуации уже отмечен Д. Н. Куриловым. Он обратил внимание на сходство «Притчи о Правде и Лжи» Высоцкого (1977) и песни Галича «Заклинание Добра и Зла» (1974), услышав и здесь мотив «мира-перевёртыша», то есть подмены понятий (Добро — Зло; Правда — Ложь). Добавим, что сближает эти песни и общий поэтический приём — аллегория, и система образов — у обоих поэтов они бинарны. В «Притче...» есть, кажется, реминисценция из ещё одной песни Галича — «Чехарда с буквами» (1968?). «... Но явились трое в штатском // На машине КГБ. // А, И, Б они забрали, // Обозвали всех на “б”» /206–207/, — пел в ней Галич, и мотив заключительного стиха отозвался в строках Высоцкого: «Двое блаженных калек протокол составляли // И обзывали дурными словами её» /1; 441/.

«Странно, — замечает, однако, исследователь, — что песня эта посвящена Окуджаве. Было бы уместнее посвятить её Галичу...» [17] Думается, поэт не посвятил её Галичу не только в силу каких-то личных причин или автоцензуры (ведь посвящение Окуджаве прозвучало на публике), но и потому, что Галич в отношении к «миру-перевёртышу» оказался здесь его невольным союзником. В «Притче...» Высоцкого, по тонкому замечанию Л. Я. Томенчук, «правит бал не этическое, а артистическое, не человек поучающий, но человек играющий...» [18]. В ней есть пародийно-полемический заряд, и направлен он как раз в адрес романтизированно-благородных персонифицированных образов Окуджавы (Вера, Надежда, Любовь и т. п.). Им-то Высоцкий и противопоставляет сниженный образ даже Правды («Слюни пустила и разулыбалась во сне»), не говоря уже о Лжи.

Подчёркивая значение произведений Галича для создания обеих рассмотренных нами песен Высоцкого, не следует смущаться того обстоятельства, что за каждой из них стоят в то же время известные фольклорные традиции (применительно ко второй песне они раскрыты в указанной выше работе Л. Я. Томенчук). Противоречия здесь нет. У Высоцкого не раз было так, что большой культурный фон его песни раскрывался благодаря какой-то «подсказке» из более близкого источника. Так «Пиковая дама» вошла в его творческое сознание через уголовный фольклор, а пушкинские же стихи о Лукоморье — посредством детских фольклорных вариаций на тему «У Лукоморья дуб срубили...» [19]. В роли подобных «подсказок» оказались на этот раз тексты Галича.

Заметим ещё, что в отношении них у Высоцкого, возможно, сработал характерный для него и описанный Л. В. Абрамовой способ творческого заимствования: «... ему не нужно было держать это в памяти, но когда надо — всё всплывало готовым. И вот именно момент мгновенной ассоциации, когда она нужна, — мгновенно протянуть руку и взять с полки у себя в памяти то, что необходимо, — вот это он любил очень, это доставляло ему огромное удовольствие» [20].

В известной мере это относится и к текстам Высоцкого, содержащим более частные — на уровне фразы, детали, мотива — реминисценции из песен Галича. Говорить о них можно с разной степенью вероятности, но всё же каждый из отмеченных ниже случаев переклички произведений двух бардов имеет, на наш взгляд, основания быть истолкованным не как случайное совпадение, а именно как реминисценция.

Одна такая реминисценция уже отмечена Д. Н. Куриловым: в песне Высоцкого «Гербарий» 1976 года («Лихие пролетарии, // Закушав водку килечкой, // Спешат в свои подполия // Налаживать борьбу...» /1, 420/) содержится явное заимствование из галичевской «Баллады о том, как одна принцесса раз в два месяца приходила поужинать в ресторан “Динамо”» (1967?): «... Рубают водку под супец, // Шампанское под килечки»; «И все бухие пролетарии, // Смирив идейные сердца, // Готовы к праведной баталии // И к штурму Зимнего дворца!» /175/ [21]. Обратимся к другим заимствованиям и рассмотрим их в хронологическом (применительно к Высоцкому) порядке.

Строки из комедийной песни Высоцкого «Мишка Шифман» (1972), написанной в разгар «третьей волны» эмиграции и посвящённой этой теме: «Хрена ли нам Мнёвники — // Едем в Тель-Авив!» /1, 318/ — по-видимому, навеяны сходным местом в галичевском «Рассказе, который я услышал в привокзальном шалмане»; его герой «в состоянии помятом» попросил вписать ему «в пункте пятом», что он — еврей: «Это ж я за-ради шутки, // На хрена мне Тель-Авив!» /377/. Песня Галича предположительно датируется тем же 1972 годом; А. Е. Крылов свидетельствует, что она появилась до песни Высоцкого. Сходство песен не ограничивается общей лексикой и фразеологией и комичным противопоставлением Тель-Авива, то есть вообще заграницы, отечественной реальности, особенно ощутимым у Высоцкого. Последний заимствует у Галича и мотив подмены национальности. Герой Высоцкого, русский по рождению, вдруг поневоле получает разрешение на выезд в Израиль, а его дружку Мишке Шифману, мечтающему попасть на свою «историческую родину», отказано из-за вполне «русского» пристрастия к спиртному:

…Хвост огромный в кабинет
Из людей, пожалуй, ста.
Мишке там сказали «нет»,
Ну а мне — «пожалуйста» /1, 319/.

Напомним, что герой Галича, не видя возможности «вернуть» себе русское происхождение и совсем отчаявшись, в финале спрашивает:

Мне теперь одна дорога,
Мне другого нет пути:
Где тут, братцы, синагога?!
Подскажите, как пройти! /377/

Герой «Песенки про прыгуна в высоту» Высоцкого (1970) совершает свои прыжки «с неправильной правой ноги» — то есть не так, как все остальные:

Пусть у них толчковая — левая,
А у меня толчковая — правая! /1, 248/

Своё право прыгать именно так он отстаивает перед тренером, требующим сменить толчковую ногу: «Но свою неправую правую // Я не сменю на правую левую!» Эта принципиальность героя придаёт шутливой песне иносказательный характер и превращает её в притчу о необходимости следовать в жизни собственной позиции, не быть как все.

Иносказательное звучание мотива «левой / правой ноги» могло быть подсказано Высоцкому галичевским «Вальсом, посвящённым Уставу караульной службы» (1965/66 [22]) — своеобразной поэтической летописью «поколения обречённых», прошедшего войну, послевоенные «чистки» и лагеря. Рефреном повторяются в этой песне слова о том, что «любое движенье направо // Начинается с левой ноги» /96/. Строки Галича и Высоцкого сближаются, во-первых, стилистически (оксюморон Галича предвосхищает каламбуры Высоцкого, хотя строки первого звучат без тени шутки), а во-вторых, по смыслу: Галич тоже говорит о необходимости нестандартного мышления, призывает к отказу от стереотипов. Заплачено за это дорогой ценой («Заколюченные параллели // Преподали нам славный урок...»), но только такая трезвость мировосприятия позволит «не делить с подонками хлеба, // Перед лестью не падать ниц...».

Написанная Высоцким для фильма «Стрелы Робин Гуда» «Баллада о Любви» (1975) открывается «библейским» зачином, сразу включающим лирический сюжет в область поэтических универсалий:

Когда вода Всемирного потопа
Вернулась вновь в границы берегов,
Из пены уходящего потока
На сушу тихо выбралась Любовь —
И растворилась в воздухе до срока,
А срока было — сорок сороков… /1, 401/ [23]

Возможно, этот зачин подсказан первыми строками «Горестной оды счастливому человеку» Галича (1970), посвящённой известному правозащитнику П. Г. Григоренко:

Когда хлестали молнии ковчег,
Воскликнул Ной, предупреждая страхи… /304/

Высоцкий любил вести свои песенные истории ab ovo, от самого начала жизни своих героев: «Я вышел ростом и лицом — // Спасибо матери с отцом...» /1, 315/; «Час зачатья я помню неточно, — // Значит, память моя — однобока...» /1, 385/. В этом же ряду оказывается и поэтическая ссылка на ветхозаветный сюжет о всемирном потопе — ведь Любовь родилась именно тогда. Подобным образом открывается и созданная Высоцким двумя годами ранее для фильма «Бегство мистера Мак-Кинли» «Баллада о манекенах»: «Семь дней усталый старый Бог...» и т. д. /2, 223/. Кстати, аналогичный образ есть и у Галича — в поэме «Кадиш» (1970): «... Семь дней недели создал Бог...» /307/.

В отличие от Высоцкого, Галич обычно «начинает своё песенное повествование или монолог <...> неожиданно, как бы из середины действия...» [24] Но в его «Горестной оде...» младший поэт мог почувствовать поэтический материал, не совсем обычный для автора, но зато близкий самому Высоцкому, и использовать его (возможно, даже неосознанно) в собственном творчестве.

Возможно, к Галичу восходит один из мотивов «Разбойничьей» Высоцкого (1975):

Гонит неудачников
По миру с котомкою,
Жизнь текёт меж пальчиков
Паутинкой тонкою /2, 408/.

Сравним у Галича в «Балладе о сознательности» (1967):

И сел товарищ Мальцев,
Услышав эту речь,
И жизнь его из пальцев
Не стала больше течь /199/.

Из пародийной истории-притчи о превозмогшем смерть Егоре Петровиче Мальцеве, должной демонстрировать «преимущества» советского строя («Лишь при Советской власти // Такое может быть!»), метафорический мотив утекающей из (меж) пальцев жизни переместился в трагический монолог и в соответствии с фольклорно-разговорным стилем «Разбойничьей» приобрёл простонародную глагольную форму текёт.

Герой песни Высоцкого «Никакой ошибки» (1975), пациент сумасшедшего дома, в комической манере говорит о «выборе», перед которым оказывается человек в «психушке»:

Всё зависит в доме оном
От тебя от самого:
Хочешь — можешь стать Будённым,
Хочешь — лошадью его! /1, 416/

Высоцкий, по-видимому, заимствует мотив такого «выбора» из песни Галича «Право на отдых...» (1964?):

Ах, у психов жизнь —
Так бы жил любой:
Хочешь — спать ложись,
Хочешь — песни пой! <...>
... То ли стать мне президентом США,
То ли взять да и окончить ВПШ!.. /115/

За счет упоминания Будённого и — совершенно неожиданно — его лошади строки Высоцкого звучат, кажется, с большей долей комизма. Вероятно, он помнил песню Галича, хотя вообще тема сумасшедшего дома, по наблюдению Д. Н. Курилова, была навеяна обоим поэтам единым источником — «Песней про психа из больницы имени Ганнушкина…» М. Анчарова [25].

Возможно, из «Плясовой» Галича (1968/69 [26]) Высоцкий позаимствовал иронический мотив сочувствия палачу, подробно разработанный им самим в стихотворении «... Когда я об стену разбил лицо и члены...» (1977) — судя по строфике, создававшемся как потенциальная песня, но сохранившемся лишь в рукописном виде. У Высоцкого палач так «расположил» к себе жертву в беседе накануне казни, что последний готов «заступиться» за представителя зловещего ремесла:

Я совсем обалдел,
Чуть не лопнул крича —
Я орал: «Кто посмел
Обижать палача!..» /2, 94/

У Галича поётся о палачах, пытавших людей в сталинских застенках и теперь тоскующих «о Сталине мудром, родном и любимом...». Изображены они, как и следует ожидать от Галича, с иронией («И радушно, не жалея харчей, // Угощают палачи палачей»), но в финале он, кажется, уже всерьёз, поёт:

Палачам бывает тоже страшно.
Пожалейте, люди, палачей! /257/

Сопоставление этих произведений лишний раз демонстрирует различие между двумя поэтами. Галичу важен конкретный социальный смысл, конкретный адрес поэтической инвективы. У Высоцкого же лирическая ситуация имеет общечеловеческое наполнение. Герои его стихотворения пьют чай «за всех палачей»: в тексте упомянуты и гильотина, и инквизиция, и опричнина...

В заключение отметим один не вполне прояснённый эпизод творческого диалога двух поэтов — появление общего мотива в песнях, созданных примерно одновременно, в один год — что пока не позволяет определить, кто же в данном случае был первым. К 1964 году относится песня Высоцкого «Счётчик щёлкает»; тем же годом А. Е. Крылов датирует и песню Галича «Весёлый разговор». Рефрен песни Высоцкого: «А счётчик — щёлк да щёлк, — да всё равно // В конце пути придётся рассчитаться...» /1, 53/ — явно перекликается (что первым отметил в печати, кажется, Е. Канчуков [27]) со строками Галича:

А касса щёлкает, касса щёлкает,
Не копеечкам — жизни счёт!
И трясёт она белой чёлкою,
А касса щёлк, щёлк, щёлк… /88/

У обоих поэтов «щелчки» звучат в переносном значении; более того — нагружены символическим смыслом. Счётчик ли такси (у Высоцкого), или магазинная касса (у Галича) неумолимо отсчитывают время жизни героев (у Высоцкого — приближая неизбежную драку-расплату). Этот лирико-философский мотив ощутимее у старшего поэта («Как случилось — ей вчера ж было двадцать, // А уж доченьке девятый годочек...» и т. д.); у младшего же он слегка прикрыт «уголовной» ситуацией (песня написана на исходе так называемого «блатного» периода).

В целом же мы убеждаемся, что действительно поэзия Галича значила для Высоцкого заметно больше, чем поэзия Высоцкого — для Галича. При равном критическом отношении поэтов друг к другу такой «перевес» нуждается в комментарии. Нам думается, решающую роль здесь сыграл сам тип таланта Высоцкого — художника «энциклопедического» склада, с доверием обращённого ко всем граням многообразного бытия. К нему вполне применимы пушкинские строки: «Таков прямой поэт. Он сетует душой // На пышных играх Мельпомены, // И улыбается забаве площадной // И вольности лубочной сцены» («Гнедичу», 1832). Каким бы ни было его субъективное отношение к поэзии и личности Галича, он не мог пройти мимо опыта крупнейшего барда — опыта, во многом ему всё-таки близкого. Отсюда заимствования и переклички — порой, возможно, и невольные, но от этого не менее показательные.

Галич же был художником более «строгим» и более «закрытым»: чужой поэтический опыт входил в его творческую лабораторию с большим трудом, просеиваясь через сито близких поэту тем [28], спектр которых, согласимся, был всё-таки уже, чем у Высоцкого (вспомним упрёки в «неразборчивости»).

Между тем наша статья поневоле обозначает проблему резонанса творчества Галича в русской поэзии. Одно имя — Тимур Кибиров — уже поставлено в потенциальный ряд поэтических «наследников» Галича [29]. Два же имени — это уже тенденция, и возможно, ряд будет продолжен.

Конечно, ждёт своих исследователей и сама проблема «Галич и Высоцкий». Наверняка будут выявлены новые факты и аспекты творческого диалога двух поэтов, а те, что уже известны (в том числе и отмеченные нами), будут скорректированы и получат более развёрнутую интерпретацию. Мы же стремились лишь наметить примерные контуры этой перспективной проблемы.

Примечания

[1] См.: По следам одной полемики // Мир Высоцкого. Вып. II. М., 1998. С. 423–436.

[2] См., например: Панченко О. Здесь услышано, здесь пропето // Лит. Россия. 1988. 2 дек. (№ 48). С. 17; Карабчиевский Ю. И вохровцы, и зэки: Заметки о песнях Александра Галича // Нева. СПб., 1991. № 1. С. 173–174 (статья написана в 1979 году).

[3] См.: Курилов Д. Н. «Карнавальные» баллады Галича и Высоцкого // Мир Высоцкого. Вып. III. Т. 1. М., 1999. С. 241–261; Соколова И. А. «Цыганская» тема в творчестве трёх бардов // Там же. Вып. IV. М., 2000. С. 398–416, и др. работы.

[4] См.: Новиков Вл. И. Окуджава — Высоцкий — Галич: Проект исслед. // Мир Высоцкого. Вып. III. Т. 1. С. 233–240.

[5] «Верю в торжество слова»: (Неопубл. интервью Александра Галича) // Мир Высоцкого. Вып. I. М., 1997. С. 374. Любопытно, что этот «совет» очень напоминает высказывания о... Пушкине его старших современников — Карамзина, Жуковского и др. Жуковский, например, советовал младшему поэту «с высокостию гения» соединить «и высокость цели» (Пушкин А. С. Переписка: В 2 т. М., 1982. Т. 1. С. 95). По сути дела, это равносильно упрёку в «неразборчивости».

[6] По следам одной полемики. С. 431.

[7] Галич А. Сочинения: В 2 т. М., 1999. Т. 2. Киносценарии; Пьесы; Проза / Сост. А. А. Архангельская-Галич. С. 476.

[8] Этим годом обычно датируется поэма (за исключением более раннего эпилога).

[9] Высоцкий В. Сочинения: В 2 т. / Сост., подгот. текста и коммент. А. Е. Крылова. Екатеринбург, 1999. Т. 1. С. 186. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием только номера тома и страницы.

[10] Галич А. Облака плывут, облака / Сост. А. Костромин. М., 1999. С. 289. Далее произведения Галича цитируются и датируются (за исключением особо оговоренных случаев) по этому изданию с указанием в тексте только номера страницы, содержащей данную цитату.

[11] Известно, что Галич был на «Гамлете» во время парижских гастролей Театра на Таганке в конце 1977 года, незадолго до гибели (см.: Межевич Д. Нас сблизили концерты // Высоцкий: Время. Наследие. Судьба. Вып. 20. Киев, 1995. С. 3).

[12] См., например: Рудник Н. М. Добрый молодец, молодая вдова и Родина-мать // Мир Высоцкого. Вып. I. С. 341; Кулагин А. Поэзия В. С. Высоцкого: Твор. эволюция. М., 1997. С. 136.

[13] Изотов В. П. Взгляд на песню В. С. Высоцкого «Мы вращаем Землю» // Высоцковедение и высоцковидение: Сб. науч. ст. Орёл, 1994. С. 38.

[14] Высоцкий В. Собрание соч.: В 5 т. Т. 1. Тула, 1993. С. 39.

[15] См.: Абрамова Л. В., Перевозчиков В. К. Факты его биографии. М., 1991. С. 52.

[16] См.: Крылов А. Галич — «соавтор». М., 2001. С. 39.

[17] Курилов Д. Н. Христианские мотивы в авторской песне // Мир Высоцкого. Вып. II. С. 409.

[18] Томенчук Л. Я. «Нежная Правда в красивых одеждах ходила…» // Мир Высоцкого. Вып. I. С. 95. Вообще «Притча о Правде и Лжи» вызывает особый интерес у высоцковедов: см. также статьи О. Б. Заславского и В. М. Ковтуна соответственно в первом и втором выпусках альманаха «Мир Высоцкого».

[19] См.: Кулагин А. В. «Пиковая дама» в творческом восприятии В. С. Высоцкого // Болдинские чтения. Ниж. Новгород, 1999. С. 83–84; Кулагин А. В. «Лукоморья больше нет...»: («Антисказка» Владимира Высоцкого) // Литература и фольклорная традиция. Волгоград, 1997. С. 118–120.

[20] Абрамова Л. В., Перевозчиков В. К. Указ. соч. М., 1991. С. 37.

[21] См.: Курилов Д. Н. «Карнавальные» баллады Галича и Высоцкого. С. 254. Менее очевидно, хотя по-своему тоже любопытно, отмеченное исследователем сходство «парада уродов» в «Ночном дозоре» Галича (1963?) и ночного выхода манекенов в «Балладе о манекенах» Высоцкого (1973).

[22] Датировка даётся по ст. А. Е. Крылова «О проблемах датировки авторских песен», публикуемой в наст. сб.

[23] Здесь и далее курсив в цитатах — наш. — А. К.

[24] Эткинд Е. «Человеческая комедия» Александра Галича // Заклинание Добра и Зла: Сб. / Сост. Н. Г. Крейтнер. М.: Прогресс, 1992. С. 87.

[25] См.: Курилов Д. Н. «Карнавальные» баллады Галича и Высоцкого. С. 256.

[26] Датировка даётся по указ. ст. А. Е. Крылова.

[27] См.: Канчуков Е. Приближение к Высоцкому. М., 1997. С. 130. Критик обратил внимание на мотив «счётчика» и в более поздней песне Ю. Визбора «Такси» (1965).

[28] А. Крылов замечает «органическую тягу Галича к “улучшению”, исправлению чужих произведений» (Крылов А. Галич — «соавтор». С. 114).

[29] См.: Богомолов Н. А. «Пласт Галича» в поэзии Тимура Кибирова // Новое лит. обозрение. № 32. 1998. [Вып.] 4. С. 91–111.

© 2000- NIV