Семенюк О.: Современная авторская сказка как "нейтрализатор" патогенного текста

СОВРЕМЕННАЯ АВТОРСКАЯ СКАЗКА

КАК «НЕЙТРАЛИЗАТОР» ПАТОГЕННОГО ТЕКСТА

Когда сталкиваешься с явлением реальной популярности в обществе того или иного автора, текста и, даже, жанра, невольно задумываешься – чем еще, кроме художественности, образности, актуальности и многих других факторов, оценить которые порой могут только специалисты, можно объяснить этот эффект признания у огромного количества людей, широкой аудитории, представителей разных поколений.

Для того, чтобы осознать глубинные причины популярности текстов, необходимо, несомненно, рассматривать их в единстве культурологического, литературоведческого, лингвистического, исторического и социального аспектов, выделив эти тексты как составляющие общего макротекста эпохи, или, даже, ноосферы.

Конечно же, в отдельной статье такой глубокий анализ провести невозможно, да и задача такая не ставится. Акцентируем внимание на одном, по нашему мнению, достаточно важном аспекте. Это вопрос места текста в общем коммуникативном потоке, взаимодействия «патогенного текста» и текста «нейтрализатора».

Чтобы такой анализ был более убедительным и обоснованным, рассмотрим несколько схожих текстов, которые были созданы разными авторами в один исторический период и имели широкую популярность в обществе.

Остановимся на текстах В. Высоцкого и Л. Филатова, написанных в жанре «сатирической сказки» (более конкретно выделим: «Про дикого вепря», «Песня-сказка о нечисти», «Сказка о несчастных сказочных персонажах», «Странная сказка» Высоцкого; «Про Федота-стрельца, удалого молодца» Филатова). Объясним, почему созданные ими произведения, несмотря на некоторое отличие в стиле, языке, имеют много общего. Много общего и у самих авторов. Известные как актеры «таганской школы», они создали стихотворения, песни для широких масс слушателей, произведения для театра и кино. Авторитет, известность (которая складывалась как актерская, исполнительская и писательская) делали написанное ими потенциально популярным в обществе. Воздействие текстов этих авторов на личность и социум было и остается достаточно заметным. Но если среди читателей и слушателей были популярны практически все произведения Владимира Высоцкого, а сказки занимали среди них особое место, то Леонид Филатов же стал известен широкой публике как автор (а не актер) благодаря сказке «Про Федота…».

Одной из причин «востребованности» этих текстов было то, что они выступали как нейтрализаторы «патогенного текста».

В любом обществе, в том числе и с достаточно контролируемыми средствами массовой информации, развитой цензурой и под., двигаются текстовые потоки. Часть из них – потенциально контролируется обществом или государством, часть – нет. Среди прочих потоков особое место принадлежит так называемым «патогенным текстам», под которыми принято понимать «…текст, который вызывает не только страдание, но и может генерировать болезненные отклонения в психике реципиента, вызывать моральную и психическую деградацию личности… Речь идет об информационных потоках (макротекст тоталитарной идеологии, порнография, видеонасилие, гипертрофированная реклама), которые, действуя достаточно длительное время, оказывают заметное воздействие на способ жизни и мироощущение как отдельной личности, так и человеческой общности, нации и под.» [Потятиник 1997: 9].

В Советском Союзе основным патогенным потоком, текстом, был квазикомуникативный текст, или – макротекст тоталитарной идеологии. А основным составляющим и инструментом идеологического макротекста является идеологизированный язык (квазиязык) или «новояз».

Патогенный текст воздействует и на общество, и на личность. Чтобы нормально существовать, они должны нейтрализовать хотя бы часть этого потока. Одним из нейтрализаторов такого воздействия считается юмор, сатирико-юмористический текст. Это – своеобразная и очень результативная реакция противодействия личности и общества давлению патогенного, в данном случае — идеологического, текста. В сатирическом, юмористическом произведении личность как представитель конкретного социума дает своеобразную, оригинальную, ни с чем не сравнимую в своей выразительности оценку действительности, факта, явления, другого текста. М. Минский отмечал, что «юмор социален по своему происхождению. С помощью юмора можно обезоруживающим способом указать окружающим на неподобающее поведение или неправильный способ рассуждения» [Минский 1988: 282]. Совокупность сатирических, юмористических текстов составляет макротекст, который позволяет общественному и индивидуальному сознанию противостоять воздействию патогенного текста.

В этом плане мы не случайно остановились на сказках (пусть и стилизованных). Они испокон веков выступали как потенциальные «нейтрализаторы» потоков страха, ненависти, как сакральные, мифологизированные тексты, позволяющие объяснять необъяснимое и создавать надежду на счастливое завершение сложных ситуаций, возникающих в жизни.

Любовь к сказкам как жанру или, если хотите, способу мышления и решения части проблем, заложена у человека с детства. Сказка – один из мнемонических следов, переходящий из поколения в поколение. Это своеобразный «успокоитель» и источник оптимизма, как для отдельной личности, так и для общества. Особенно в славянском, русском мире, где в сказках практически нет несчастливых финалов, сказочный герой выходит победителем из самых тяжелых передряг, а ужасные силы зла всегда наказываются. Этим во многом объясняется традиционная популярность литературных произведений, в которых используется сказочный сюжет или его элементы, стиль, язык или стилизация. Применение сказочного сюжета, темы с внесением новых, современных адресату текстовых лингвистических единиц – беспроигрышный и эффективный прием возбуждения интереса к созданному тексту.

Популярность и эффективность новых авторских сказок можно объяснить и действием принципа «клин клином». Большой Главной Сказке о светлом будущем, которая создавалась, рассказывалась и поддерживалась идеологическим аппаратом (но излагалась, как правило, достаточно корявым, бесцветным идеологизированным языком), противопоставлялись сказки или, точнее, – антисказки, в которых раскрывались неприглядные стороны настоящего, написанные живым, выразительным языком. Сталкивались миф и антимиф. Главный миф, идеологический макротекст, создается организованно, под центральным руководством и контролем. Антимифы стекаются в один поток из разных источников. Один автор, каким бы он ни был гениальным, не может серьезно повредить, а тем более – разрушить, гипермиф, гиперсказку. Множество авторов, множество «ручейков» могут подточить, разбить единый монолит патогенного текста. И выбранные нами авторы – ручейки, и достаточно заметные, в потоке известных и неизвестных.

Для любого текста, а тем более – текста «нейтрализатора», важны лингвистические детали, аспекты. В рассматриваемых сказках находит отражение язык времени, под которым принято понимать совокупность языковых единиц, отбираемых авторами текстов из общенационального, постоянно развивающегося языка для выражения мыслей и чувств, свойственных конкретной эпохе. «Язык эпохи» – понятие, являющееся исходным, основным при рассмотрении лингво-культурной ситуации [Шаклеин 1997: 41]. А узнаваемая лингво-культурная ситуация – один из факторов положительного восприятия текста современниками, органического его усвоения и воспроизведения.

Говоря о сказочных мотивах в творчестве В. Высоцкого, исследователи отмечают, что, обращаясь к традиционным фольклорным ситуациям, поэт основательно их переиначивает, строит свой сюжет поверх сказочного, и что сказочные мотивы предельно сближены с повседневностью [Авторская 1997: 91 – 95].

Такому сближению способствуют не только тематические, прямые или скрытые ассоциации, но и введение в текст лексико-фразеологических единиц, которые являются приметами современной создателям эпохи. Встречаясь в авторской речи или речи персонажей, они ассоциативно приближают время действия сказки к современности. Их состав достаточно разнообразен – от названий предметов быта до общественно-политических терминов, часто употребляющихся в средствах массовой информации. Например, в сказках Высоцкого: «Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь…» (1, 104)*; «И король тотчас издал три декрета…» (1, 104); «Ведьмы мы али не ведьмы, патриотки али нет» (1, 120); «Я не вор, я не шпион, я вообще-то – дух…» (1, 132); «Хоть имел участок свой под Москвой» (1, 148); «Цепь златую снес в торгсин…»(1, 148); «Был он милитарист и вандал» (1, 242) и др. Филатова: «Индивид имеет право на слободную любовь» (182); «Вся обчественностъ согласна, только ты идешь вразрез» (182); «Деспотизм сейчас не в моде, демократия в ходу» (231); «Ты, Марусь, меня не зли, и конфликт со мной не дли» (210); «Вот тебе моя, папаша, политическая месть» (220); «Лишь бы только в колефтив!» (215) и др.

Отметим присутствие и особое место в текстах косвенных упоминаний о периоде классовых битв и культа личности, явлений болезненных для общества и для идеологии. Ср.: у Высоцкого: «Бывший лучший, но опальный стрелок» (1, 104); «А в тридцатом полководцы все утоплены в колодце…» (1, 244) и др. У Филатова: «Так-то я мужик не злобный, но с вредителями строг» (181); «Все сплошные вольнодумцы, все вредители одни» (220); «Я за линию твою, на корню тебя сгною» (180) и др. (См.: Вредитель – «2. Контрреволюционер, наносящий советскому государству экономический и политический вред с целью подорвать его мощь и подготовить антисоветскую интервенцию» [ТСУ 1: 394]. Словосочетание твою линию – это часть клише типа «идти против линии партии», «неправильная линия поведения», «враждебная линия» и под., которые активно употреблялись в текстах, обличающих врагов народа, вредителей).

Для придания «сказочной формы» текстам, необходимо соблюдение авторами лингвостилевых примет жанра – употребление специфических синтаксических конструкций, грамматических форм, особого подбора лексико-фразеологических единиц. Но если стихотворное построение текстов не всегда позволяет сохранять традиционный сказочный (народно-разговорный) синтаксический строй, то грамматические формы и лексические единицы, присущие сказкам как жанру, занимают в стилизованных текстах важное место. Например: у Высоцкого: «Коих ел, а коих в лес волочил» (1, 104); «Пели песни, пили меды» (1, 104); «Заповедных и дремучих страшных Муромских лесах» (1, 118); «Будь ты пеший, будь ты конный» (1, 118); «…словно сгинули» (1, 119); «…из заморского из лесу» (1, 118); «…был не лыком шит» (1, 118); «билась нечисть грудью в груди» (1, 120) и под. У Филатова: «Верьте аль не верите, а жил на белом свете Федот-стрелец, удалой молодец» (172); «Ну-ко станьте предо мною…» (177); «Колдуй, баба, колдуй, дед» (187); «… Сыщет вам оленя, Что из золота рога!» (194) и под.

Отметим и употребление в сказках как исторических народных разговорных и просторечных элементов, так и разговорных форм и единиц современного авторам дискурса. Они, в соединении с традиционно-сказочной лексикой и фразеологией, создают особый эмоционально-экспрессивный фон контекста, приближают тему сказки к современности, убирают барьер между рассказчиком и слушателем. Например: у Высоцкого: «…Вепрь огромадный»(1, 104); «Чуду-юду я итак победю»(1, 104); «Мол, принцессу мне и даром не надо» (1. 104); «…Что твои упокойники» (1, 118); «А не то я, матерь вашу, всех сгною!» (1, 118); «Гикнул, свистнул, крикнул: «Рожа, ты, заморский паразиты (1, 118) и др. У Филатова: «Не смогёшь – кого винить? – Я должён тебя казнить» (173); «Нешто я да не пойму При моем-то, при уму» (178); «Мне не светит ни шиша» (176); «Завтра царь за энто дело мне оттяпает башку» (176); «Должон объяснять…» (175); «…Болтать зазря» (185); «Расшибись, а будь добёр…» (188) и др.

Кроме выполнения в качестве важного стилистического компонента функции стилизации, нельзя не сказать о том, что подобные слова и выражения составляют своеобразную оппозицию единицам официально-делового стиля, обезличенным элементам «новояза», безэкспрессивной, лишенной внутренней эмоции лексике официальной информации и пропаганды, которые были свойственны идеологизированному дискурсу, патогенному тексту. Кроме того, эти живые элементы народного языка выступали в определенной оппозиции к чересчур нормированному литературному языку, который присутствовал в произведениях официальной литературы и публицистики. Известно, что для 60 – 80-х годов была характерна борьба с разговорными элементами, диалектизмами и под., в литературном языке, дискуссии о необходимости которой велись в школе, на страницах газет и журналов, в союзе писателей, в академических кругах. Существует точка зрения, что излишняя нормированность, языковой пуризм – признаки тоталитарного государства, которое стремиться контролировать и приводить к общему среднему знаменателю все, даже язык и речевые проявления. А экспрессивная разговорная лексика, в том числе, и вульгаризмы – своеобразная реакция личности на сухость официального языка.

Таким образом, авторы способствовали вхождению в коммуникативные потоки элементов живого разговорного языка, с иногда нарочито неправильным, стилизованным употреблением грамматических и лексических форм, на фоне которых единицы «новояза» выглядели как неживые, искусственные языковые образования.

Об употреблении в текстах сатирических сказок языковых элементов «новояза» следует сказать особо. Этот квазиязык является основным составляющим патогенного текста тоталитарной идеологии. О «новоязе», в том числе и в произведениях В. Высоцкого, написано уже немало. Пародирование и иронизация его языковых элементов является способом нейтрализации воздействия этих ритуализированных, десемантизированных единиц на личность, ее способ мышления, своеобразным объяснением дефектности их присутствия и употребления в речи.

Отметим, что единиц «новояза» в сказках Высоцкого, не так много, как в других произведениях (песнях, балладах). Но небольшое количество подобных слов и выражений сочетается с тематическими ассоциациями, намеками, сюжетными импликациями. Такое соединение и позволяло воспринимать его сказки как открытую социальную сатиру. Сказка же Филатова «Про Федота-стрельца…» в конце 80-х символизировала начало преобразований не только во внешней политике, но и в идеологической сфере и массовом сознании. Написанная в оригинальной манере, с использованием элементов народного сюжета, сказка, однако, воспринималась как явная политическая сатира еще и благодаря употреблению идеологизированных лексико-фразеологических единиц, элементов «новояза» в сатирическом контексте. Например: у Высоцкого: «Чтоб творить им совместное зло потом, Поделиться приехали опытом» (1, 118); «От кого скрывался ты, и чего скрывал!» (1, 132); «Я закончу дело, взявши обязательство!» (1, 152); «Он неграмотный, отсталый был Кощей» (1, 152); «Шел на международный скандал» (1, 152) и др. У Филатова: «В свете сказанного мной – Лучше будь моей женой» (210); «Ой растратишь ты здоровье В политической борьбе» (199); «У тебя ж тут каждый волос Надо ставить на учет!» (206); «К угнетающей верхушке Больше не принадлежу!» (226); «Аль не видишь, как поганют Государственный престиж» (208); «Ты у нас по обороне, Вот и дай отпор врагу» (208) и др.

Нельзя обойти вниманием и роль сказочных персонажей, точнее – их наименований, в рассматриваемых текстах. В сознании носителей языка данной общности с детства закладываются основные шаблоны, поведенческие стереотипы традиционных сказочных героев. В сказках действуют: Король, Стрелец, Чудо-юдо, Соловей-разбойник, Кикиморы, Леший, Упырь, Вампир, Змей Горыныч, Бесы (у Высоцкого); Федот-стрелец, Царь, Генерал, Баба Яга, Нянька, Царевна, Голос (у Филатова) и некоторые другие. Традиционно представители злых сил – Кощей, Змей, Леший, Яга – это коварные, безжалостные и злобные «личности». В анализируемых текстах в их речи встречаются лингвистические единицы, которые в реальной жизни были (и во многом остаются) чертой индивидуальной речи социально-активной группы, представителей партийно-административной номенклатуры. Не теряя своей сказочной злобности, они приобретают черты реальных социальных лиц, что является скрытым элементом социальной пародии. Победа над такими «модерновыми» представителями зла ассоциативно выступает как результат борьбы в сфере современной читателю социальной жизни.

Отметим еще некоторые аспекты, которые тесно связаны с антипатогенными свойствами текстов, являются имплицитными факторами их популярности.

Патогенный макротекст существует в виде коммуникативных потоков, которые имеют разнообразную природу существования, «закрепления»: текстово-печатную, аудио и видео ряда, устно-разговорную и др. Преимущество текстов сказок Высоцкого и Филатова в том, что они существовали не только в напечатанном виде, но и в видеовзвуковой форме. Неконтролируемые государством звукозаписи концертов Высоцкого, авторские выступления перед многочисленной аудиторией способствовали распространению текстов в коммуникативном пространстве. В конце 80-х, когда цензурные ограничения несколько ослабли, а политика демократизации и гласности уже давала свои результаты, в печати появился текст «Про Федота…», а на экранах – и видеозапись студийного выступления. Сказка, уже известная части членов общества, носителей языка, получила еще большее распространение, ей начали подражать, инсценировать, а текст стал элементом макротекста «нейтрализатора», частью коммуникационного поля.

Подобную возможность стать активной, заметной частью коммуникационных потоков, обойдя цензуру, имели не всякие тексты и не все авторы. Среди тех, кто мог, были авторы-исполнители, имевшие аудиторию и не только текстовое, но и звуковое «собрание сочинений»; писатели-сатирики (такие, например, как Михаил Жванецкий), произведения которых исполняли известные личности или они сами; актеры, имевшие выход на публику, и некоторые другие.

Еще один аспект рассматриваемых нами произведений связан с такими понятиями, как авторитет и текст, о которых, например, говорили в своих исследованиях Лотман и Бахтин. Выделяя авторитарное слово и авторитарный текст, Бахтин отмечает, что «авторитарное слово требует от нас признания и усвоения, оно навязывается независимо от степени его внутренней убедительности для нас; оно уже передается нами соединенным с авторитетностью» [Бахтин 1975: 155]. Авторитарный текст требует безусловного признания и не принимает свободно-творческих стилизующих вариаций. В качестве примеров авторитарных текстов Бахтин называет религиозные, политические, моральные, «слово отца», учителей и под. Авторитарному противостоит «внутренне убедительное слово» – полусвое, получужое. Бахтин отмечает, что «творческая продуктивность его заключается именно в том, что оно пробуждает самостоятельную мысль и самостоятельное новое слово, что оно изнутри организовывает массы наших слов, а не остается в обособленном и неподвижном состоянии» [Бахтин 1975: 158]. Ученый считает, что борьба, напряженное взаимодействие внутренне убедительных слов между собой за господство различных словесно-идеологических точек зрения, подходов, направлений, оценок – есть идеологическое становление личности.

В этом аспекте анализируемые нами тексты выступают и как авторитарные, и как внутренне убедительные. Причем, во втором качестве – в большей мере.

Авторитет исполнителя, лидера, авторитарное слово провоцируют массы, отдельных носителей языка подражать ему, усваивать его манеру говорить, выражать мысли, воспроизводить некоторые лексико-фразеологические единицы в индивидуальной речи. Помогает не бояться высмеивать штампы и табуированные лозунги официальной идеологии и под. Кумир, выступая в роли лидера, делает произносимый им текст более сильным по своему воздействию. Особенно тогда, когда идеология, продуцирующая «патогенный текст», ослабевает.

Популярность, доступность, любовь к автору, и внутренне убедительное слово, исходящее от него, стимулируют интерпретации, позволяют строить самостоятельные суждения, свое видение ситуации, мира. Так или иначе, внутренне убедительный текст (или – функция текста) активизирует создание разнообразных подражаний, пародий и под., косвенно свидетельствующих о популярности первоначального текста и создающих подобный по антипатогенному воздействию. Так, и в последние годы популярен жанр, если так можно сказать «современной сатирической сказки». Например, один из сценариев программы «Куклы» В. Шендеровича: «В заповедных и дремучих…», рассказ А. Трушкина: «Грустная сказка» и мн. др.

Смена социальных ориентиров и изменения в политико-идеологической сфере еще не свидетельство исчезновения «патогенного текста». Он трансформируется, изменяет акценты, но не уходит окончательно. И покуда он существует в коммуникативном пространстве, в сознании носителей языка и общественной памяти будут сохраняться лучшие образцы «текстов нейтрализаторов».

*ПРИМЕЧАНИЕ:

Здесь и далее ссылки на указанные издания: Высоцкий В. С. Сочинения: В 2-х томах. – Екатеринбург, 1997; Филатов Л. А. Про Федота-стрельца, удалого молодца // Филатов Л. А., Гафт В. И. Жизнь – Театр: Сборник стихотворений. – М., 1998. Том и страницы указаны в тексте статьи в скобках. Курсив в цитатах наш. О. С.

БІБЛІОГРАФІЯ:

Авторская 1997- Авторская песня. – М: Олимп, – 1997. – С. 91-95.

Бахтин 1975 – Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. – М, 1975. – С. 155.

Минский 1988 –Минский М. Остроумие и логика когнитивного бессознательного // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII. Когнитивные аспекты языка. – М: Прогресс, 1988. - С. 282.

Потятиник 1997 – Борис Потятиник. Єкологiя ноосфери. – Львiв: "Свiт", 1997. – С. 9.

ТСУ – Толковый словарь русского языка под редакцией Д. Н. Ушакова. Т. 1-4. –М.: ОГИЗ, 1935-1940. – Т. 1. – С. 394.

Шаклеин 1997 – Шаклеин В. М. Лингвокультурная ситуация и исследование текста. – М, 1997. - С. 41.

ВІДОМОСТІ ПРО АВТОРА:

Семенюк Олег Анатолiйович – кандидат фiлологiчних наук, доцент кафедри загального та росiйського мовознавства КДПУ iм. В. Винниченка.

Коло наукових iнтересiв: аналiз тексту, прагматичнi аспекта мови i мовлення.

Стаття надшшла до редакци 20.11.2002 р.

Науковi записки (фiлологiчнi науки / мовознавство). Вип. 48.

– Кiровоград: КДПУ iм. Винниченка, 2003. – С. 166 – 174

© 2000- NIV