Томенчук Людмила: Высоцкий и его песни - приподнимем занавес за краешек
9. " Я, конечно, вернусь... "

9. " Я, КОНЕЧНО, ВЕРНУСЬ..."

Герои Высоцкого неугомонны и неуемны. Им неймется и не спится. Они улетают, уезжают, исчезают, вырываются. В море, в горы, в Одессу, из колеи, за флажки, в мир иной. Появляются, возникают, спускаются. Там, здесь. Ушли, вернулись. Зачем? Поищем ответ в горах Высоцкого.

Герои альпинистских песен ВВ воспринимают свои встречи с горами как праздник. Горы "рифмуются" у них с чудесами, сиянием, счастьем:

Внизу не встретишь, как ни тянись...

... Десятой доли таких красот и чудес.

В этих горах действительно очень красиво (я бы даже сказала, нарядно) и - чисто: из всех красок горного пейзажа Высоцкий выделяет, всячески обыгрывает, множит одну - белизну89 (отливающую иногда голубизной, изумрудным блеском) снегов и льдов, облаков, тумана:

Горы спят, вдыхая облака,
Выдыхая снежные лавины...

Настрой героев Высоцкого в горах - романтический, приподнятый:

И я гляжу в свою мечту
Поверх голов...

И, конечно, от такого размаха дух захватывает:

И в мире нет таких вершин,
Что взять нельзя...

Почему Высоцкий отправляет своих героев в горы? Очевиднее всего - испытать себя, ощутить человеческое братство, которого им недостает на равнине. "Вот есть слово "дружба", мы его затрепали как-то <...> а в горах оно существует в чистом таком, очищенном виде"90*. Другая, менее очевидная, но очень важная причина: в горах трудно физически, но душе там легко - просто и ясно. "Человек, который там побывал, обязательно вернется обратно <...> из-за того, что там есть какой-то другой сорт освобождения, когда у тебя одна ясная цель: туда, наверх <...>"91*.

Среди нехоженых путей
Один путь - мой.

Герои Высоцкого рвутся "в горы", которые для них - символ не только ясности, но и чистоты:

И свято верю в чистоту
Снегов и слов...

И люди в горах очищаются от накипи повседневности, "ведут себя совершенно иначе, чем на равнине. Они раскрываются совершенно по-другому. Дело в том, что обстановка на восхождении приближена к военной, и поэтому люди ведут себя, правда, как в бою, - это очень редко увидишь. Такая взаимовыручка возникает!"92*. Очищение, возвращение словам их традиционных, исконных значений - один из постоянных мотивов поэзии Высоцкого. В этом работа ВВ со словом и гор - с душами альпинистов родственны.

Еще одно свойство ситуации горовосхождения, тесно связанное с простотой, ясностью, - цельность. Повседневная реальность растерзана на детали, и в горы герои ВВ бегут от ее раздробленности. Конечно же, безвариантность ("одна ясная цель"), очищенность ситуации в горах от разнообразных деталей (как сказал ВВ, "природа, горы - и ты"93*) оборачивается в песнях лозунговостью. Сравните "Прощание с горами" да хоть с теми же "Кораблями" - насколько во втором тексте богаче и смысловой, и образный ряд.

Один из центральных в "горном" цикле - мотив непокоренной вершины, в более общем смысле - не достигнутой еще цели. В присутствии этого мотива трудно избавиться от искушения увидеть в горовосхождении героев Высоцкого метафору самосовершенствования человека в его стремлении к идеалу, что, конечно, основано на традиционном употреблении в подобных случаях фраз типа "взять высоту", "покорить вершину". Тем более что ситуации самостроительства человека и горовосхождения имеют и еще одну параллель: и в том и в другом случае вершин много, и движение от одной к другой связано с отступлениями, спусками, возвращением к началу пути. К тому же покорение вершины в обоих случаях всего только миг:

Лишь мгновение ты наверху -
И стремительно падаешь вниз.

Герои "альпинистских" песен отдыхают душой в горах. Но они знают, что возвращение не только неизбежно, а и необходимо. Для них горы - мечта, греза. Только в грезы нельзя насовсем убежать. И вот наступает прощание с горами... 

Действительно, тема возвращения доминирует в "Прощании с горами", проявляясь на разных уровнях песни. Так, весь текст построен на повторах. В суету городов - это ведь то же самое, что в потоки машин. Его сменяет другой повтор:

Возвращаемся мы94... ... просто некуда деться. Некуда деться здесь одновременно идиома и обычное словосочетание. В первом случае оно означает вынужденность возвращения как такового, от которого никуда не деться. А во втором - неизбежность возвращения в суету городов (= повседневность). Так сказать, и рад бы не сюда, да больше некуда, т. е. ничего, кроме "повседневности", нет.

Приобретя пространственную ориентацию, движение вновь повторяется дважды:

И спускаемся вниз...

... с покоренных вершин...

С последним полустрочием можно уже и метафорически истолковать текст: спускаемся не только с реальных гор, но и с высот духа.

Самый очевидный повтор в этой песне - внутри рефрена:

Лучше гор могут быть только горы95...

Те, кто ощущает Высоцкого романтиком, воспринимают этот кульминационный момент так: "Главная тема всего его творчества - поиски в жизни героического начала, <...> страстное желание увидеть его воплощенным <...> Он всю жизнь пел о горах, восхождениях, об освежающем воздухе горных вершин <...>

Лучше гор могут быть только горы,
На которых еще не бывал, --

вот его внутренний, и эстетический, и личный стимул"96*.

Попробуем снизить эмоциональный градус до "нормальной температуры" и проанализируем движение смысла в этом двустрочии. Но сначала отметим, что обычно строку Лучше гор... цитируют и воспринимают отдельно, как законченную мысль: нет ничего на свете лучше гор. В момент написания данной главы это утверждение основывалось не на точных подсчетах, а на эмпирических впечатлениях, которые впоследствии подтвердились. Составленная А. Алешиным и А. Крыловым "Таблица газетно-журнальных заголовков из песен Высоцкого к кинофильму "Вертикаль""97* представляет следующие цифры. Разбираемый нами фрагмент цитируется в разных вариациях, а также используется как модель в 82 заголовках. В 38 из них этот фрагмент воспроизведен точно: в двух целиком, в 36 - только первая строка.

Итак, в начале текста горы выступают в своей целостности, не как конкретные рельефные образования, а как романтическое противопоставление обыденной, равнинной жизни. Предельной точкой раскрытия этого мотива и является чеканное, афористически завершенное лучше гор... Кажется, чтобы эта строка-истина утвердилась в своей незыблемости, за нею в песне наступает пауза (в совокупности это четверть, которая при умеренном темпе исполнения длится несколько секунд). И вдруг уже обронзовевшая истина даже не опровергается, а просто отодвигается в сторону:

... На которых еще не бывал...

Не зря, не зря из целой фразы цитируется лишь часть. Не потому, что короче, а потому, что в полном, неурезанном виде фраза - совсем о другом98. Что происходит со смыслом после присоединения второй строки к первой? Впечатления конкретизируются: горы теряют метафорическую цельность, лишаются кавычек. Оказывается, что это множественное число состоит из единиц. Горы вообще превращаются в ряд гор: одна, другая... И внутри исчисляемого множества открывается конфликт покоренных и непокоренных вершин. Оказывается, манят нас не горы вообще, а те, на которых еще не бывал. А еще лучше - на которых никто не бывал.

Тут впервые, но не единожды в этом тексте и во всем цикле слетает романтический флер с горного пейзажа: такие уточнения противопоказаны романтической приподнятости, они ее просто губят. В данном же случае к романтическому порыву к идеалу сначала примешивается, а затем и вовсе его заменяет стремление к победе, азарт первенства. Это придает тексту земную конкретность, энергичность - иноходца, волка ли, гонщика, рвущегося к горизонту, - сильно убавляя в нем призвук романтической отвлеченности99. 

Есть персонажи, которые рвутся "туда" в надежде изведать то, чего не ведал сроду. В основе их порыва лежит ощущение грандиозности, многоликости мира, которую они хотят вобрать в себя, познать в живых, непосредственных впечатлениях, жадность к жизни:

В холода, в холода
От насиженных мест
Нас другие зовут города...

... Не хватает всегда
Новых встреч нам и новых друзей.

Некоторые мотивы из этой ранней песни продолжатся в "Москве-Одессе" (подробный разбор этого текста - в главе 1). "Холода" отзовутся в ней метелями и снегопадами, которым тоже противостоит тепло:

... Будто с ними теплей... ... В Тбилиси - там все ясно - там тепло... Будь то Минск, будь то Брест100 обернутся в "Москве-Одессе" целой вереницей городов (их четырнадцать, не считая повторов). Но главное --из "Холодов" сюда перейдет, будет развито и усилено психологическое состояние героя - душевная смута, которая в обоих текстах выражена логическими противоречиями деталей текста, размытостью устремлений героя (собственно, это слово, "устремления", к такому вялому персонажу не очень и применимо). Сравнение "Москвы-Одессы" с "Холодами" тем более правомерно, что фактически весь ее сюжет, как из зерна, вырос из первых трех строк "Холодов":

В холода, в холода
От насиженных мест
Нас другие зовут города...

С насиженного места и стремится улететь герой "Москвы-Одессы".

В "Холодах", одной из ранних песен ВВ, появились два образа, которые пройдут затем через все творчество Высоцкого, обнаруживаясь во всех его концептуальных песнях, вплоть до самых поздних, - образы "здесь" и "там". В песне дано и сопоставление этих образов, которое тоже останется неизменным до конца. Безыскусность, простота и смысла, и образного строя, декларативность (все это заставляет вспомнить "альпинистские" песни, написанные, кстати, тогда же) делают это соотношение особенно очевидным. К тому же оно декларировано в финале песни:

Где же наша звезда? Может, здесь, может, там. Здесь и там равны в отношении к человеку. Одинаковы. Но этот финал подготовлен, равноправие здесь и там накапливается в течение текста. Вначале неопределенность местоположения там создает ощущение, что там не все равно где, а - везде. Следующий этап уравнивания - середина текста, с двукратным повторением приема. Речь идет сперва о закономерности стремления "отсюда" "туда":

... Неспроста Нас суровые манят места...

Не хватает всегда Новых встреч нам и новых друзей...

Это не хватает в нас сидит, оно и рисует в воображении образ неведомого и прекрасного там. Затем показана тщетность надежды на то, что там все другое:

Будто там веселей...

... Будто с нами беда,
Будто с ними теплей.

Перед самой финальной строкой - еще одно ослабление контраста:

Как бы ни было нам
Хорошо иногда...

Тут уж итоговое уравнивание здесь и там неизбежно. В позднейших текстах оно будет детализировано. "Переворот в мозгах...", "Райские яблоки" - ад и рай в них неразличимы и, главное, неотличимы от земли, на которой живут люди.

Уйду от вас к людям ко всем чертям, --

говорит Бог ангелам, уравнивая рай не только с адом, но и с людским житьем, т. е. "верх" и "низ" между собой и с "серединой" (кстати, Бог собирается променять "верх" на "середину" - связка та же, что и в тексте "Реальней сновидения и бреда..."). А в "Райских яблоках" рай и вообще - зона. Но заявлено все еще в самом начале, в 1965-м, в "Холодах"...

Герои Высоцкого так часто перемещаются из здесь в там, что одно это рождает ощущение: полюса - фикция, и мир един. Чего рваться туда, если там то же? По мнению некоторых исследователей, Высоцкому "близко ощущение расколотости единого мира <...> Поэтому преодоление часто предусматривает <...> возможность <...> возвращения обратно, что <...> "снимает" эту расколотость"101*. Я полагаю, что, по Высоцкому, расколот не мир, а лишь его образ в нашем сознании. И раз на самом деле он един, то, собственно, и неоткуда бежать, и некуда возвращаться. Надо обустраиваться здесь. Кстати, и в реальном мире бежать тоже некуда, вернее, нет смысла:

Пророков нет в отечестве своем,
Но и в других отечествах негусто.

Иными словами, пророкам одинаково неуютно что здесь, что там (то есть везде). Поэтому, между прочим (но прежде всего, конечно, из любви к Отечеству):

И на поездки в далеко,
Навек, бесповоротно,
Угодники идут легко,
Пророки - неохотно.

Герои ВВ частенько смотрят на мир из тюрьмы. Но все дело в том, что "воля" неотличима от "лагерей". И в лагерях, и в жизни - ... темень тьмущая: Кругом майданщики, кругом домушники.

В песне о Магадане о том же сказано прямо:

Ведь там сплошные лагеря,
А в них убийцы...

... не верь молве -
Их там не больше, чем в Москве...

Так что же, нет жизни нигде? Наоборот, всюду - жизнь.

"Верх" и "низ" у Высоцкого не просто уравнены с жизнью - они из жизни. Уточним: это тот рай и тот ад, куда можно уйти и откуда можно вернуться.

В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок, --

это совсем не тот мир иной, что, например, у Хайяма:

Не правда ль, странно? - сколько до сих пор
Ушло людей в неведомый простор,
И ни один оттуда не вернулся.
Все б рассказал - и кончен был бы спор!

Те рай и ад, где обитают души умерших, и те, что мы созерцаем у Высоцкого, - совершенно разные миры, лишь названные одинаково. Рай и ад Высоцкого населяют не души, но люди. И Бог с дьяволом у него - тоже люди, поэтому когда Бог грозит ангелам:

Уйду от вас к людям ко всем чертям, --

ему, в сущности, уходить некуда. Он и так среди людей102.

Во всех уходах героев Высоцкого в мир иной силен элемент игры, моделирования. "Мы успели..." Так все-таки: к последнему приюту или в гости влекут героя ВВ его кони? Навсегда или временно103? В гости к Богу - это ж не смерть, а прогулка, пусть и со щекотаньем нервов. Да, собственно, "Кони привередливые" и не о смерти совсем, и даже не о судьбе поэта.

"Я при жизни был рослым и стройным...", "... В грязь ударю лицом...", - эти ситуации несут в себе иронию, ибо герой расслаивается на ушедшего и оставшегося, наблюдающего и повествующего. Откровенна ироничность и самой замечательной детали путешествия героя "Коней" - в гости к Богу. Бывает, конечно, что собрался человек помирать - ан нет, еще не время. Но в том-то и дело, что никто, кроме Всевышнего, не знает наперед, чем обернется путешествие Туда - последним приютом или возвращением из гостей. Невозможное для человека предзнание персонажа "Коней" и является источником иронии. Герой ВВ не играет со смертью - он играет в смерть. Не случайно все тексты с подобными мотивами - монологи.

Нет у ВВ ни одного текста, где бы в умершем, о котором повествуется со стороны, можно было усмотреть лирического героя Высоцкого, т. е. близкого автору персонажа, где бы трагичность темы собственной смерти представала не в игровом - в серьезном, объективированном варианте. Но еще важнее, что во все повествования героя о своей смерти, как уже сказано, изначально ироничные, ВВ еще добавляет ироничности, игры, снижает тему, сбивает пафос самыми разнообразными средствами - просторечными выражениями, бытовыми подробностями, игрой слов:

... И в привычные рамки не лез...

... Тут же, в ванной... с меркой деревянной...

... Мы успели - в гости к Богу не бывает опозданий...

... В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок,
И ударит душа на ворованных клячах в галоп...

Человек описывает происходящее после его смерти - такая ситуация в принципе не может восприниматься всерьез, не как игра. Тем менее - что рассказ наполнен узнаваемыми приметами окружающей слушателя живой реальности104. Все это невсамделишно, понарошку. Неудивительно, что трагичны совсем не эти песни-стихи, а другие: "Мне судьба...", "Мне снятся крысы, хоботы и черти...".

Игра героев Высоцкого в смерть длилась буквально до самых последних его стихотворных строк:

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне есть чем оправдаться перед Ним.

Если принять ситуацию всерьез, то Всевышнему вообще ничего не надо "петь" - ведь Он всеведущ. И потом, человек все говорит ("поет") своей жизнью. И жизнь его, а не посмертное "послесловие" судит Творец. Так что и последние строки поэта - тоже игра. Трагическая игра, ибо ее единственный актер уже ощущал дыхание всамделишной смерти. Которая и оборвала эту игру.

По большому счету, в такой поэтической системе, как у Высоцкого, смерти нет места. У него всюду жизнь и "о жизни"105. Любопытно: еще в 1990 г. Л. Долгополов заметил, что в тексте "Упрямо я стремлюсь ко дну..." "верх" и "низ" "как бы меняются местами, теряют реальное смысловое значение"106*.

Недовольство героев ВВ тем, что "здесь", - это прежде всего проявление извечного недовольства человека тем, что есть. Но многих из них гонит "туда" личная неустроенность - невозможность, неумение или нежелание найти свое место "здесь".

Гонит неудачника
По миру с котомкою...

Однажды я уехал в Магадан -
Я от себя бежал, как от чахотки.

Персонажам ВВ надо где метели и туман, потому что здесь у них все неладно. В этой физической и душевной маете герой "Прощания с горами" родствен автозавистнику, соседям тех, у кого пир горой или сосед объездил весь Союз (и "здесь", в коммуналке, и "там", в горах, кстати, в душе героев находится место одному и тому же чувству - зависти, даром что отважные альпинисты только немного завидуют тем...).

У "горного" цикла есть общий знаменатель и с другими песнями Высоцкого.

Мне не забыть,
Как здесь сомнения я смог
В себе убить107...

В этом и подобных ему эпизодах "альпинистских" песен ясно ощутима параллель с песней "Кто кончил жизнь трагически...": в обоих случаях присутствует один мотив - стремления упростить жизнь, уйти, освободиться от тяжести многообразия, запутанности связей и целей, многоплановости, неоднозначности, постоянной необходимости делать выбор. Только положительные герои "альпинистских" песен уходят в горы, заменяя груз разнообразия равнинной жизни риском, физическим и психологическим напряжением в горах; а обычный (ни в коем случае не отрицательный!) любитель фатальных дат и цифр, не ведая сомнений, упрощает - до профанации, до абсурда - саму равнинную жизнь, не осознавая, не чувствуя этого.

Горовосхождение, освобождая человека от повседневности выбора, заменяет его требованием следовать очень жестким правилам, буквально регламентирующим в горах каждый шаг. Горы как бы лишают индивидуальности, но взамен личной свободы дарят не одну без-выборность. Следование правилам гарантирует человеку в горах достойное поведение. Теперь ему самому нет необходимости об этом заботиться, определяя, что достойно, что - нет. Вот в чем соль ситуации.

Приведу одно любопытное свидетельство о том, почему человек идет в горы: "Я понял, что я хотел быть альпинистом, потому что я трус и боялся высоты. <...> Я был на Пике Коммунизма, я был на Памире, я бывал на Тянь-Шане <...> И я с тех пор понял, что люди, которые забираются на горы, они просто боятся обычной жизни. Они просто не могут выдержать обыкновенной жизни, потому что она страшнее любых испытаний, и когда ты идешь вверх, то ты просто очень устаешь, и когда ты даже спишь наверху, ты только устаешь еще больше. Поэтому ты постараешься загнать себя в такую усталость, уже близкую к смерти, чтобы уже ты ничего не боялся. Ты преодолеваешь усталость, и ты готов даже умереть, только чтобы не бояться. В общем, альпинист - это диссидент. Это диссидент, который боится жизни. И поэтому он забирается на самый верх, чтобы просто преодолеть свой страх перед равниной"108*.

Наша равнинная жизнь - хоть реальная, хоть песенная у ВВ, - заставляла жизненное пространство самыми разнообразными барьерами.

И не пробуем через запрет, --

надрывался Высоцкий. Понимая эту проблему в терминах внешнего мира и взаимодействия человека с ним, иного выхода и не найдешь, как вырваться за флажки. Но во взаимоотношениях человека со своим внутренним миром, с атмосферой эпохи все по-другому (а это проблема глобальная, вечная, в отличие от вполне локальной, ограниченной местом и временем нашей социалистической Родины, проблемы несвободы в рамках соцобщества). И всосали - нельзя за флажки! - если это прогорклое молоко рабства человек из себя выдавит, он, взглянув вокруг, обнаружит, что "флажков"-то и нет.

Герои Высоцкого рвутся из "здесь" в "там". Но, может, их не устраивает что-то не столько вокруг, сколько в себе самих? И если повернуть вопрос так, то окажется, что волк из "Охоты" все-таки вырвался за флажки. Он не смог преодолеть их вовне, но они исчезли в нем самом.

Герои ВВ стремятся вырваться из "здесь", где обитают умеренные люди середины. Но ведь "здесь" живут не только середняки, а и сами рвущиеся отсюда. И не только живут - они стали такими именно тут. Значит, дело не в "здесь", а в самом человеке. И может, это просто иллюзия, поиск более легкого выхода: изменить не себя, а свое местопребывание? Уйти от проблем. Внешнее вместо внутреннего. Об этом "Москва-Одесса", да и не только она.

Об этом, между прочим, и "Охота на волков". Пока волк видит во флажках препятствие внешнее, он вечно обречен, вырываясь за флажки, оказываться в новом окружении. Но как только он поймет, что флажки внутри него, - они исчезнут сами собой.

Не только "здесь", но и "там" надо жить, строить себя и вокруг себя. От этой-то необходимости и пытаются убежать герои ВВ. Туда, где нас нет, то есть нет меня с моими проблемами. Но от себя не убежишь. Тут-то и становится очевидным, что дело не в "здесь" и "там", не во внешних обстоятельствах, а в том, что внутри человека, в его душе.

Мир един, он "здесь", от него никуда не уйти, не спрятаться. И с гор невозможно не спуститься. Они потому для нас и Горы, что - на время, на миг. В горах - единение, дружественность, отвага и т. п. не потому, что это горы, а потому, что - временно. Навсегда в горах остаться можно - живут же там люди. Но для них горы будут уже не "там", а "здесь"109. Кстати, возвращаться с гор и нужно для того, чтобы они оставались Горами, не превратились бы в обычное место жительства взамен места бегства. Чтобы было куда "уходить".

Суета городов - "колышек", который был вбит в начале "Прощания с горами". Оставляя в горах свое сердце, мы вбиваем крюк, к которому потом будем подтягиваться снизу, из суеты городов. Нескончаемое движение - жизнь - и будет проходить между этими полюсами, перемещаясь от одного к другому и обратно, как маятник: вверх-вниз, вверх-вниз... Жизнь-маятник - такой она предстает в текстах Высоцкого - от "Прощания с горами" до "Райских яблок". 

В "альпинистском" цикле есть одна особенность: у кульминаций "горных" сюжетов бывает странное разрешение. Конечно, за пиком всегда наступает спад, но такой...

А день, какой был день тогда! Ах, да, среда...

Это как пелена, которая вдруг спадает с глаз, и ты видишь все не в розовом, романтическом ореоле, а в естественном свете.

Весь мир на ладони, ты счастлив и нем
И только немного завидуешь тем,
Другим, у которых вершина еще впереди.

Дело даже не в том, что зависть - бытовое, низкое чувство, и как-то диковато ее соседство с ощущением себя на вершине мира, а в несоответствии масштаба этих чувств. Но и в том тоже, что даже по достижении цели, на самом пике, блаженство все-таки не поглощает героя, и след азарта первенства даже и здесь, на самой вершине, не исчезает.

Какая-то болезненность ощущается в пристрастии персонажей Высоцкого к непокоренным вершинам, к первенству. Что-то невысказанное, глубоко потаенное гложет их. Эта червоточина - неверие в себя. Хоть и заявляет герой:

Что здесь сомнения я смог В себе убить, --

нет, не удается ему это, потому он и рвется исступленно в горы, раз за разом110. Не верит герой Высоцкого не столько другу, который оказался вдруг, сколько самому себе. Себя он прежде всего тянет в горы снова и снова, ища там подтверждения своему человеческому достоинству111. Он словно не верит, что покорит следующую вершину, не случайно непокоренная ассоциируется у него со смертью:

Как вечным огнем, сияет днем
Вершина изумрудным льдом,
Которую ты так и не покорил.

И в этом контексте горы, на которых никто не бывал, означают не просто мечту, а недостижимую мечту, мечту-мираж - как горизонт, который вечно впереди, вечно манит и вечно же недосягаемо неуловим112. Конечно, при таком настрое горы не отпускают героя ВВ, и он повторяет, как заклинание:

Я, конечно, вернусь...

Но это уже другая песня. 

Персонажи песен Высоцкого рвутся к вершине не из стремления к идеалу, ими правит азарт движения/действия. Не может горовосхождение в этих текстах быть понято как метафора самосовершенствования человека - просто потому, что сам факт покорения вершины ничего в персонажах не меняет. Они вообще неизменны: какими приходят в песню, такими ее и покидают. Разве что внутри песни приоткрывают себе (и нам) нечто в себе подспудное, потаенное от суеты будней. Идея стремления к идеалу была чужда не только героям Высоцкого, но и самому автору113. Ему близка была другая: экстремальные ситуации вызывают к жизни в человеке то лучшее, что есть в нем. Именно об этом писал ВВ, это прежде всего показывал в "альпинистском" цикле. И мотив возвращения в таком контексте приобретает совсем другой дополнительный смысл. Он скрыт за строкой:

Что же делать - и боги спускались на землю.

Опорная мысль та, что Высоцкий имел в виду древнегреческих богов (а не Христа, как приходилось читать). И дело даже не во множественном числе и обиталище означенных богов, горе Олимп, а в смысле выражения боги спускались (откровенная параллель со спускаемся мы с покоренных вершин). "Спускались" - то есть "опускались". Опускались до людских низких страстей. Эта параллель придает возвращению оттенок, очень важный для поэтического мира Высоцкого: в возвращении в суету городов - т. е. на свой повседневный уровень, к себе обыденному, человеку середины - ничего катастрофического нет, ведь и боги спускались... Невозможно постоянно жить на вершинах духа, но нужно стремиться и подниматься иногда до них. Чтобы осознавать в себе скрытые, дремлющие силы и хоть изредка их реализовывать.

И самое главное. Полюса в мире Высоцкого не противостоят друг другу. Между ними не пустота вражды, отчуждения, борьбы и ненависти, между ними - многообразие жизни114, человеческой личности. Между ними - полнота бытия115. Для того, чтобы о ней напомнить, и появляются эти полюса так часто в песнях Высоцкого. Потому и уход "туда", вверх, для его героев - это углубление в себя и вытаскивание из тайников-запасников души, со дна, заветных мерцающих ракушек, несущих звездный блеск. И вновь - в который уже раз - мы видим единство, цельность поэтического мира Высоцкого, когда, вглядываясь во тьму глубин, проникаешь в горные выси, а взбираясь на вершины, обнаруживаешь, что достиг самых потаенных глубин души.

1991,1993

Примечания

89 (70) Не замечая синевы неба. Краски, которая так часто присутствует в других пейзажах ВВ, в горных видах нет. Потому что в этих горах нет неба.

90* (71) Высоцкий В. С. Четыре четверти пути. С. 196.

91* (71) Там же. С. 195.

92* (71) Там же. С. 195-196.

93* (71) Там же. С. 204.

94 (72) Место, откуда возвращается коллективный герой (мы), в начале текста не названо: покоренные вершины появятся только в третьей строке. А до того момента в качестве второго полюса, противопоставляемого суете городов, могут предполагаться не только романтические горы, но и прозаическая деревня, или, скажем, тайга - то есть все, что не-город. Такая неопределенность, отсутствие четкой направленности движения очень характерна для "дорожных историй" Высоцкого. Мы обратимся к этой теме в гл. 18.

95 (72) Повтор в рефренной строке-афоризме не раз встречается у ВВ. Такова первая строка припева "Охоты на волков":

Идет охота на волков, идет охота.

Так же построена, кстати, тоже первая рефренная строка "Коней":

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее.

Можно сказать, что в "Прощании с горами" Высоцкий чеканил форму афоризма, которая в законченном виде и была явлена в "Охоте" и "Конях".

96* (73) Долгополов Л. К. Стих - песня - судьба. С. 7, 8.

97* (73) МВ. Вып. III. Т. 2. Интересующие нас данные - с. 229-235.

98 (73) Еще один любимый прием Высоцкого, особенно ярко проявившийся в тексте "Я скачу, но я скачу иначе...", для которого он является формообразующим (подробно об этом - см. гл. 5).

99 (74) Не случайно идеи, легшие в основу "Иноходца", "Охоты на волков", "Горизонта", воплощены в конкретных сюжетах.

100 (74) Строка "Будь то Минск, будь то Брест" - одно из воплощений столь любимого Высоцким мотива мнимого выбора, который играет в его поэтической системе очень важную роль. В самом деле, оба города находятся на одной широте, в одном государстве и никакую альтернативу воплощать не могут. Разве что видимость таковой.

101* (76) Скобелев А., Шаулов С. Владимир Высоцкий: мир и слово. - Воронеж, 1990. С. 69.

102 (77) Ср.:

Ну а правда вот: тем, кто пьет зелие,
- Утро с вечером - одно и то же.

(Высоцкий В. С. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. - М., 1997. С. 97). Если приводимая датировка (1962) не выдумка публикатора (а, учитывая специфичность издания, такая оговорка необходима), этот фрагмент оказывается одним из самых ранних воплощений мотива неразличимости полюсов, модификацией которого является мотив тождества рая и ада.

103 (77) "В гости к Богу" - это еще и неприкаянность человеческой души. Ведь, по традиционным представлениям, человек - гость на земле, а у Высоцкого выходит - и на небе. Это драматически рифмуется с тем, что на земле герои ВВ в большинстве своем бездомны, бесприютны.

Ни в одной из работ, дающих краткую или даже развернутую интерпретацию "Коней", нет трактовки образа "в гости к Богу". Видимо, исследователи не считают существенным такой его очевидный смысловой оттенок, как временность. Так, по мнению Г. Хазагерова, "на тему похорон намекают и такие слова: "Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий" (Хазагеров Г. Г. Парабола и парадигма в творчестве Высоцкого, Окуджавы, Щербакова // МВ. Вып. III. Т. 2. С. 295). При этом никак не объясняется столкновение в данном фрагменте и его трактовке мотивов врЕменного пребывания и безвозвратного прибытия. Возможно, они и соединимы в одной интерпретации, но это нуждается в доказательстве.

104 (78) Открытость самых дальних закоулков поэтического мира ВВ проникновению живой жизни (именно отсюда иллюзия, что "жизнь входила в его песни такой, какая есть") была возможна как раз потому, что живая реальность - ее течение, ее завихрения - и была тем магнитом, который притягивал внимание Высоцкого-поэта.

105 (78) В главе о сюжетах мы уже говорили о том, что в отношении поэтического мира Высоцкого не всегда можно употреблять понятия в их традиционном значении (сюжет, мелодия, смерть, мир иной, рай, ад). Нужны оговорки, а еще лучше - найти другой термин. Трудно не согласиться с С. Свиридовым, предложившим, дабы не создавать путаницу, в применении к поэтическому миру Высоцкого говорить не о потустороннем, а о "другом мире".

106* (78) Долгополов Л. К. Стих - песня - судьба. С. 18.

107 (78) Сопоставление с песней "Вот главный вход..." (тем более что написаны они в одно время) настраивает на иронический лад:

И вышел в дверь - я вышел в дверь!
- С тех пор в себе я сомневаюсь!

108* (79) Из интервью альпиниста Р. Никонова в передаче "Альпинисты" радио "Свобода" (впервые вышла в эфир 31 мая 1996 г. Цитирую по фонограмме).

109 (80) Прочитав эту главу в рукописи, знаток и исследователь поэзии бардов Владимир Альтшуллер остроумно заметил: "В тексте "Водой наполненные горсти..." черногорцы потому и замечают небо, что горы для них - место жительства, то есть "здесь". И небо для обитателей гор - часть их повседневной, "равнинной" жизни".

110 (81) По другому поводу Н. Рудник высказала сходную мысль: "<...> герой [Высоцкого] <...> находит систему принципов жизненного поведения, которая каждый час, каждую минуту нуждается в подтверждении" (Рудник Н. М. Проблема трагического в поэзии В. С. Высоцкого. С. 103. Выделено мной. - Л. Т.) Скорее всего, автор книги не указывает на странность отмеченного ею положения потому, что это выходит за рамки тематики ее работы. Но оно именно странно. В самом деле, если система жизненных принципов найдена, установлена, она нуждается не в постоянном подтверждении, а в постоянном воплощении в поступках героя. Вот с этим, видимо, у него и возникают проблемы.

111 (81) "Чую с гибельным восторгом - пропадаю, пропадаю..." Но в этом настойчивом желании <...> ежесекундно подтверждать свои доблести и достоинства есть и еще что-то. Можно предположить и большую неуверенность в своих моральных силах, и неумение ответить на вызов железной реальности. <...> В ситуации риска герой Высоцкого чувствует себя намного увереннее. Этот персонаж - безусловно, сторонник риска для риска <...>

Нам далеко не всегда ясно (и всегда не важно), от какой погони он убегает, в какую сторону мчится <...> Мы принимаем его за своего - интуитивно.

<...> В самых общих чертах ясно, что бешенство вызвано оковами жизни, а порыв направлен к свободе" (Рубинштейн Н. Народный артист. С. 183.).

112 (81) Как не вспомнить в этой связи: "Толпа идет по замкнутому кругу...". Да и "бег на месте" из "Утренней гимнастики" совсем не чужд этому горному мотиву, в основе которого - неутоляемая жажда, бесконечная погоня за призраком.

113 (82) Иной точки зрения придерживается Вл. Новиков: "Лирический герой Высоцкого, единое "я" всех песен - это <...> образ человека, который должен стать лучше, должен еще совершенствоваться" (Новиков Вл. Диалог. - М., 1986. С. 200).

114 (82) "<...> Высоцкий во всех этих бесконечных песнях бесконечно разнообразен <...> Он гонится за миром, старается охватить его как можно шире <...>" (Богомолов Н. Чужой мир и свое слово // Менестрель [газета московского Клуба самодеятельной песни]. 1980. No 9. С. 3).

115 (82) Потому-то поэт и перевоплощается не только в людей самого разного социального статуса, профессий и возрастов, но и в животных, в неодушевленные предметы.

© 2000- NIV