Митта А. Н. (Из воспоминаний о Владимире Высоцком)

О В. Высоцком вспоминает

Александр Наумович МИТТА

Трудно сказать, где мы познакомились с Володей. Виделись в разных компаниях. К кругу Кочаряна я не был близок, в доме его не бывал, но дружил с Окуневскими, жившими по соседству, — Татьяной Окуневской, знаменитой актрисой, звездой довоенного кино, и ее дочерью Ингой.

В 58-59 г. мы учились, очень живо общались, всюду бывали. Володя в это время выступал в каких-то эстрадных капустниках в ВТО, в Щукинском училище, хотя сам учился в Школе-студии МХАТ.

Возможно, впервые мы встретились у Марлена Хуциева на Подсосенском, 7. Марлен только начинал как режиссер, но был вполне легендарной личностью. Нам было интересно собраться у него, просто поболтать. Он жил в небольшой полутемной квартире, но она казалась нам огромной. Ставили бутылку водки, большую миску картошки. Появлялись Тарковский и Шукшин, проходившие у Хуциева практику (а Шукшин еще и снимался у него в картине «Два Федора»), Гена Шпаликов... Среди других бывал и Володя.

Он был живой, контактный. Никакой особой гениальности в нем, естественно, еще не просматривалось, но прекрасно пел: песни уже были. Заходил с гитарой, мы сидели, говорили, потом он немного пел, затем опять шли разговоры. В нашей компании все были распираемы идеями.

Помню, я приходил с какими-то своими проектами, и никогда не мог рассказать их Хуциеву — наоборот, он делился своими замыслами, накопившимися с момента предыдущей встречи.

Володя появлялся там довольно регулярно, но не исключено, что мы все-таки познакомились у Дунского и Фрида. Володя очень их любил, тем более — они долго сидели. Попали в лагеря ни за что ни про что, когда были студентами ВГИКа, и отстолбили полный срок вместе с Алексеем Яковлевичем Каплером. Ребята тоже чрезвычайно симпатизировали Володе. Он заходил в их хлебосольную квартиру на улице Черняховского, бывал там и я.

Но, конечно, это очень тяжелая задача — установить все точки общения Высоцкого: он был очень подвижный, мобильный парень. Его все любили, и он был всегда доброжелателен. В нем бурлила совершенно фантастическая энергия, просто немыслимая — особенно в молодости. Казалось, он никогда не спал.

Когда я в 1961 году женился, стали собираться и у нас. Сначала на улице Правды, где мы жили в крошечной комнате — 14 метров, — которая, правда, вмещала множество народу. А году в 1963-64 мы перебрались в сорокаметровую трехкомнатную квартиру на Удальцова, 16, которая показалась тогда огромной.

Володя стал частенько бывать у нас, когда женился на Марине, даже — с начала ухаживания. Этот период, правда, длился недолго. Володя заходил, Марина с моей женой Лилей подружились. Кроме того, Лиля хорошо готовит, и у нас всегда можно было поздно вечером подкормиться. Нас, конечно, это никогда не тревожило. Просто мы знали: после спектакля обязательно заедет Володя по пути к маме в Черемушки, где он жил в то время.

Два события я запомнил очень хорошо, потому что они сделали Володины посещения регулярными. Первое — появление у него автомобиля (1971 г. — Л. С.). Позже машины для него сюда перегоняла Марина. Она всегда ехала через Польшу. Там у них был друг — Даниэль Ольбрыхский, — и они пользовались любой возможностью, чтобы заехать к нему.

А второе — то обстоятельство, что почти первый дом, куда Володя привел Марину, был наш дом. И в декабре 1970-го, расписавшись, они пришли к нам прямо из ЗАГСа. Это лучше помнит Сева Абдулов, он их привез.

Зураб Церетели действительно устроил им свадебное путешествие. Очень короткое — четыре-пять дней. Самолетом — в Тбилиси. Их шикарно там принимали.

А с Церетели Володя познакомился через меня. Тот был моим приятелем, моим и Гали Килемской. Он жил у Гали на Беговой в кооперативном доме кинематографистов, почти вплотную к ипподрому, на 6-м или 7-м этаже.

Вечерами Володе с Мариной было негде посидеть, к тому же Марина, как только их отношения стали серьезными, стала приезжать с детьми. Она просто завозила сыновей Лиле, потому что та художник и работает дома.

Этих двух маленьких бандитов (прекрасные дети, но очень самостоятельные) она привозила утром, потом моталась по городу и возвращалась вечером. Детей укладывали в маленькой комнате вместе с нашим сыном Женей или забирали, если они были подъемные. Но в памяти одно: как я без конца тащу на плече младшего Володьку, такого сонного, что можно резать на куски.

Петя был мягким парнем, играл на гитаре. Флегматичный, себе на уме. А Володька — абсолютная ртуть, чистый бесенок, который переворачивал все, что было возможно, в доме и тут же засыпал. Считалось, что так и надо — мы не реагировали.

Марина как-то выпустила Володьку в Черемушках на улицу, чтобы он научился русскому языку. И через два дня все дети там заговорили по-французски. Все, что им надо было сказать, он заставил выучить по-своему. Во дворе его звали Сова («Эй, Сова, когда выйдешь на улицу?»), потому что он кричал: «Коман сова!» — «Пошли, пошли, идите сюда!»

С той поры все праздники мы отмечали вместе у нас дома: и Володины дни рождения, и театральные премьеры, и Новый год, и Пасху, и Рождество, — все, что угодно. И 1-го мая нужно было посидеть, и 7-го ноября — непременно. Любым случаем пользовались, чтобы собраться вместе.

С 1970 года и до окончания работы над «Арапом Петра Великого» Володя заходил 3-4 раза в неделю. Когда они переехали в Матвеевское, Марина нередко забрасывала детей к нам — это было по дороге.

Володя иногда оставался ночевать у нас, тогда сын спал с нами в проходной комнате. Когда гости расходились, Володя всегда писал. И вставая рано утром, чтобы идти на съемки, я видел, что он сидит за столом и работает. Что конкретно писал, не знаю: никогда не заглядывал ему через плечо.

Спал Володя мало, четыре-пять часов. Три часа — это уже легенда. Нормой было пять часов. Мы обсуждали это с Долецким. Я говорю про Володю:

— Что же он так работает, он же с ума сойдет!

А Долецкий объясняет:

— Это такой тип нервной системы. Называется астенический гипоманьяк.

Квартиру на Малой Грузинской мне устроил именно Володя. Я переехал туда на полтора года позже него, так что на известных фотографиях, где Плотников снял гостей в Володиной квартире, не новоселье, а какой-то другой праздник: к тому времени мы уже жили в этом доме. (В. Абдулов, также находившийся среди гостей и запечатленный на фотографиях, считает, что они сделаны 25 января 1976 г., в день рождения Высоцкого. — Ред.)

На Грузинской открытый дом был у Володи, собирались у него. У меня он бывал только когда приезжала Марина. Из новых знакомых в этой квартире появился, кажется, только Туманов, остальные — прежняя компания.

«Конкурса бардов», о котором рассказывал Долецкий, я не помню, тем более, что на Грузинской уже Володю не записывал. А на Удальцова — всегда, причем, подряд: и песни, и разговоры. Но эти записи я просто растранжирил: как только нужно ехать за границу, набиваю карманы кассетами Высоцкого. Приходишь к консулу, ставишь пленку — он тут же помогает провести съемки. Денег ведь не было, а записей — сколько угодно. Я писал на «Тамберг», такой тяжелый бобинный магнитофон, а через месяц записи уже не существовало, потому что это не воспринималось как значительная ценность: Володя придет и снова напоет. Так я раздал абсолютно все кассеты.

Было у меня знакомство и с Юрой Визбором, совершенно отдельно. Мы встретились на съемках фильма «Июльский дождь» и подружились. Он там влюбился в героиню фильма Женю Уралову, и их роман тоже протекал в нашем доме. Визбор пел у нас, я бы сказал, чаще, чем Высоцкий. Но однажды они совершенно случайно совпали на каком-то празднике или очередной субботе. Помню, была Галя Волчек, кто-то еще... Поели, Визбор привычно потянулся к гитаре, спел пару песен. Затем гитару взял Володя, и после его пения произошла совсем другая реакция: все стали просить спеть еще. А Визбора особенно не упрашивали. И после этого Юра больше никогда не пел у нас. Это Лиля заметила. Он приходил с Женей выпить, закусить, поболтать — но ни разу не принес гитару. Вторым быть не хотел, а первое место уступил очень четко.

«Арапа Петра Великого» я задумал сразу после фильма «Гори, гори, моя звезда», и сразу с ролью для Володи.

(В материале «День сценариста» («Советский экран» № 16'1968) Ю. Дунский и В. Фрид сообщают: «5 июня на киностудии «Мосфильм» шло озвучание и перезапись к/ф «Служили два товарища»... После разговора с Миттой зашли в объединение «Юность», чтобы поговорить о планирующейся экранизации повести Пушкина «Арап Петра Великого»... Пока мы только обдумываем сценарий к/ф «Красная площадь»...» — Л. С.)

Практически фильм делался для него. Хотя меня по ходу дела прихватили французы, сказали, что в заглавной роли очень хочет сняться Гарри Белофонте, знаменитый американский певец, что вообще все черные спят и видят себя в этой роли.

Я ответил: подумаю. А им даже в голову не приходило, что я могу упустить такой сказочный шанс. Они вложили деньги, как мне сказали, 1250 франков, перевели сценарий, наладили контакты... Приехали, и тут я говорю, что будет сниматься Высоцкий.

Они отвечают, что я полный идиот. А я им объясняю, что проблема не в том, что Ибрагим черный, тем более, он эфиоп, а эфиопы совсем не черные, а смуглые. Проблема в том, что он российский интеллигент. Тогда есть и связь с Пушкиным. А если бы снимался черный, этот акцент просто бы не прозвучал...

То, что Володя снимался в этой картине, полностью закрыло ей выход на мир. С точки зрения материально-коммерческой я потерял очень много — все! Но мне даже в голову не приходило не то, что огорчаться — даже всерьез обсуждать этот вопрос. Картина имела смысл только с Высоцким.

Песни — их было три — Володя писал мимоходом. По-моему, даже до съемок. «Купола» предполагались на титры, потом он показал «Сколь, веревочка, не вейся». Но их я в фильм не включил: я не самоубийца. Даже без песен Шолохов написал кляузу, что это антинациональный фильм, и Глазунов приложился...

Снимали мы поначалу в Юрмале — я полагаю, ближе к осени 1975 г. Была Марина с детьми. Потом продолжали снимать в Москве.

И в Риге, и в Москве Володя скакал на коне, и на склоне Москвы-реки в районе Мосфильма лошадь понесла, он упал... Но перевязок я не помню — может, оттого, что костюмы были с манжетами...

Эпизод, когда Ибрагим женился — тайная свадьба в церквушке, — снимали на Новодевичьем. Там же зимой снимался финальный эпизод, когда его Петр прощал.

Как-то раз мы с ним не то, что не поладили, а я нервничал, что он мне сорвет съемки. Это было в Москве, картина уже шла к концу. Мне дали ночь, чтобы сжечь дом. И во время нашего спора Володя вдруг резко вспомнил некоторые вещи, совершенно мелкие, про которые я думал, что они должны пройти мимо него: что я его как бы мелочно опекаю. Он абсолютно все запоминал.

Закончились съемки зимой, месяца полтора, как обычно, продолжалось озвучание. Эту работу Володя начал, потом уехал за границу, и продолжил по возвращении.

После «Арапа» я стал делать «Экипаж», там роли для него не было, и больше ничего совместного не планировалось.

Гера (Г. Баснер; врач, двоюродный брат А. Митты — Л. С.) неправ, говоря, что мы поссорились с Мариной в Париже. Там все было нормально. Володя убедил Марину сделать нам приглашение, мы планировали приехать в ее отсутствие. Пока Марины не было, жили в ее доме в Мезон-Лаффите, а когда она вернулась, перебрались к нашим друзьям в Париж: все-таки жить вместе как-то несподручно.

Володя с Герой могли жить у Лили, когда я снимал «Москва — любовь моя» в Японии и в Сочи. Это лето 1973 года.

На Володиных концертах я, стыдно сказать, никогда не бывал. Хотя собирался, так как слышал, что они очень отличаются от домашних выступлений. Мы много раз с ним договаривались, но ни разу не получилось.

Буквально за два-три дня до Володиной смерти мы встретились возле нашего дома. Остановились у подъезда, поболтали. Я запомнил этот момент, потому что закончился период нашей размолвки, как бы исчерпал себя. Володя собирался в Одессу в связи с предстоящей работой над фильмом «Зеленый фургон», и мы договорились повидаться, когда он вернется.

24 июля мы снова столкнулись у подъезда и перекинулись парой фраз. Володя был совершенно нормальный. А вечером Гера был у нас и все пытался ему дозвониться. Но в любом случае Гера уже не вписывался в круг тех людей, которыми Володя (с руки Валерия) был окружен в последнее время. И «свои» врачи уже были другие, Геру просто не допустили бы туда.

Ночью, когда Ксения выбежала с криком: «Володя умер!», Лиля услышала через балкон, разбудила меня, и я почти сразу же туда помчался. Смерть была полной неожиданностью: кто знал, что у него слабое сердце! А тут еще ему дали снотворное, которое обострило действие других препаратов.

Анатомического вскрытия не было, поэтому точных причин случившегося назвать нельзя. Но, например, Г. Бурков пересказывал слова паталогоанатома о Шукшине: «Полностью изношенное сердце 85-летнего человека». Думаю, у Володи была сходная ситуация. Он все брал на сердце. А сердце было ишемическое — т. е. не давало о себе знать, но как бы срабатывалось.

Володя же в этом отношении вел себя просто варварски. Считалось, что у него было бычее здоровье. Но он неправдоподобно много и подолгу работал: месяцами репетировал, писал песни, записывался на радио, бежал на студию, снова — в театр играть спектакль. Играл спектакль, потом пел песни, делал концерты, плюс какая-то личная жизнь, очень активное общение с людьми...

Невероятная энергетика была в нем заложена. Но за все надо платить.

Записали Василий ГРОМОВ,

Лариса СИМАКОВА

© 2000- NIV