Высоцкий Н.: Образ отца - это бешенно несущийся автомобиль

Никита Высоцкий:

ОБРАЗ ОТЦА - ЭТО БЕШЕННО НЕСУЩИЙСЯ АВТОМОБИЛЬ

ЧЕЛОВЕК "БЕЗ БРОНИ"

- Валерия Золотухина, опубликовавшего свои дневники с воспоминаниями о вашем отце, многие обвиняли в том, что он преувеличил, называя себя другом Высоцкого. И что он не имел права разглашать многие подробности его жизни. Как вы относитесь к этим записям и вообще к многочисленным книгам о Владимире Семеновиче?

- Я Золотухина знаю довольно хорошо. Когда еще ребенком отец приводил меня в театр, я часто видел их вместе. Я ему во многом доверяю. Валерий непростой человек, не лишенный фантазии, но есть вещи, в которых он абсолютно честен. Публикуя свои дневники, он на самом деле их не редактировал, не переписывал под сегодняшний день. Там все правда. Золотухин писал в то время, когда Высоцкий был жив, и его дневники - одно из самых ценных свидетельств об отце. А те, кто сегодня пишет о нем, выдают "неочищенную" информацию. Высоцкий - историческая фигура, хотим мы этого или не хотим. И человек, пишущий о нем, уже попадает в историю. Вот я уже в нее попаду просто потому, что в 1964 году родился сыном Высоцкого. Последние несколько лет перед смертью отец с Валерием Сергеевичем по-прежнему дружили, но общались меньше. В 70-м году в анкете, записанной человеком, который работал в постановочной части Театра на Таганке, на вопрос: "Кто ваш друг?" - он написал: "Золотухин". Уже много позже Золотухин откровенничал со мной. Однажды рассказал случай из их театральной жизни, сильно удививший меня. После него я лучше понял отца, задумался о том, каким он был. В театре часто проходили собрания, где обсуждались роли. А в пору пика популярности Высоцкого, когда поклонники поднимали на руках автобусы с ним, когда он ездил на гастроли (это тоже было уже в последние годы жизни), у актеров к нему было не просто сложное, а зачастую враждебное отношение. Так вот на одном из собраний отец встал и стал что-то по делу говорить. Все замолчали. И тут вскочила одна из известных актрис и стала кричать: "Да что вы учите нас жизни? Вы даже не здороваетесь с нами! Вы зазнались!" Отец страшно растерялся, осекся на полуслове и больше не сказал ни слова. Кто-то подходил к нему, теребил: "Володя, Володя", а он сидел, почерневший, и смотрел в одну точку. Словно убили человека. И это не просто перемена настроения. Отец был невероятно ранимым человеком. Когда я вспомнил об этом эпизоде, у меня все соединилось: свои воспоминания, рассказ Золотухина. И стал понимать причины его срывов, каких-то жутко несправедливых поступков. Ведь и я обижался на него, и люди. В период его славы о нем говорили: "У него крылья за спиной, еще немного - и полетит". Он был хорошим, сильным, но под воздействием внезапной агрессии мог ни за что человека по стенке размазать, послать по матери. А я вдруг понял, что ему часто было плохо по пустякам. Я немало читал про известных людей, очень многие из них были такие же, с оголенными нервами. Это называется незащищенностью. Она есть в каждом человеке, просто кто-то вырабатывает броню, а кто-то не может. У отца ее не было. И это состояние "без брони" и есть оборотная сторона таланта. Да, он знал себе цену и радовался успеху. Но был распахнут всем мерзостям, обидам, острым углам. Он это понимал, но… не боролся. Хотя, может быть, отец не писал бы так, если б активно противостоял этому. У него есть стихи, где он пишет о своей сущности, лености душевной, трусости. Такое яркое неприятие себя. В 78-м году он, вроде успешный человек, пишет о себе: "Во мне живет мохнатый злобный жлоб…" Он себя не щадил.

СКОРОСТЬ ЖИЗНИ

- Начиная с 12 лет с вами уже можно было говорить на равных. Лично вам, Никита, он жаловался всерьез на что-то, на кого-то, на себя?

- Нет, такого не было. В восприятии людей Высоцкий был совсем другим. Он не жаловался, не ругал себя, не рефлексировал. Есть некоторые "воспоминатели", пишущие об этом, но правда ли это? С нами, с детьми, он не сюсюкал, даже когда мы были маленькие. Наоборот, иногда он очень резко начинал "наезжать". У нас в семье была традиция: справлять наши с братом дни рождения вместе. Хотя у брата день рождения осенью, а у меня - летом. Просто в каникулы все дети разъезжались из города, некого было собирать. Поэтому осенью, на Аркашин день рождения, отец дарил подарки сразу нам двоим. А я всегда обижался, что меня поздравляют за компанию с Аркашей. И вот в год, когда Аркаше исполнилось 12 лет, а мне - 10, он заехал за нами, чтобы отправиться в "Детский мир" за презентами. Дал нам по червонцу, предоставил право покупки: "Вы уже большие". Ходил с нами по магазину, мы выбирали. А по тем временам это была царская сумма. Я говорю отцу: "Много так денег!" А он: "Ты деньги не считай". Вроде в шутку. Я пошел, выбрал себе машину дорогую, у меня осталось копеек 15, а у Аркадия - три рубля. И я стал канючить, что вот, мол, мало осталось. Мы разговорились о деньгах, и я сказал фразу: "Пап, да ладно, деньги - вода". И тут он так взорвался: "Что за отношение?! Ты не заработал еще ни копейки. Откуда в тебе это?" Я рассердился на отца и обиделся. Или однажды я назвал деда, его отца: "Вояка". Он разозлился, его понесло: "Ты сопляк, твой дед - герой! Он на первом танке в Прагу ворвался, как ты смеешь?"

- С какими ассоциациями у вас связан образ отца?

- Мы с ним абсолютно разные. У меня замедленная речь, я хожу вперевалочку. А он был невероятно стремительный. Поэтому ассоциация с ним - скорость. Бешеная! Я, например, очень любил с ним ездить на машине. Он вообще всегда на своих иномарках дико быстро гонял, но к тому же еще и постоянно торопился куда-то. Была одна история. Мы с братом пришли к нему незваными гостями, а он собирался уезжать. Я не то чтобы обиделся, но было неприятно. Мы вышли из дома, уже дошли до конца Грузинской улицы, и тут подъезжает отец: "Давайте я вас довезу". А там, в машине, сидели какие-то люди. И, когда мы в очередной раз отказались, он так рванул бешено, буквально с места. Поэтому для меня он - это бешено несущийся автомобиль. Красивый, классный, которого ни у кого тогда не было. Помню все машины отца: "Рено", "БМВ", "Мерседес". Как-то ехал я с ним по переулкам Арбата, как всегда, на огромной скорости - он куда-то опаздывал. И вдруг впереди показалась огромная яма. В последний момент мы остановились, машина нависла над ней. Еще секунда - и мы бы в нее влетели. Отец захохотал, а мне стало страшно до жути, аж жар пробил. Он резко дал задний ход, и мы уехали. Дома я рассказал об этом маме, мол, как он ездит! А она заплакала и говорит: "Ты ничего пока не понимаешь, он от этой скорости умрет…" Потом уже, с возрастом, я понял, что она имела в виду. Ведь он как выходил из театра! У служебного входа я не раз его ждал среди толпы таких же, ждущих Высоцкого. Он медленно проходил мимо толпы, садился в машину и тут же резко давал газу. Ему вслед неслось: "Володя, старик, а ты мне обещал…" А его уже нет. Скорость была во всем. С ним и общаться было интересно потому, что быстро все менялось. Например, я болел как-то, мне было лет 8-10. Он где-то купил невиданные по тем временам лекарства, привез их. Затем мы поехали на дневное представление в цирк на Цветном бульваре. А я прямо в пижаме, но в шапке! Болею, а отец покупает мне мороженое, мы садимся в цирке на лучшие места. В антракте он хватает меня, мы бежим в гримерную Никулина мимо жонглирующих артистов, отец со всеми: "Привет-привет!" Я в шоке - оказаться рядом с самим Никулиным! Это же мой кумир! И вот мы сидим у него в кабинете, но через несколько минут вскакиваем, несемся назад, в зал…

- По всем вашим рассказам получается, что Высоцкий - потрясающий родитель, несмотря на то, что не жил с вами…

- Нет! Что вы. На самом деле большую роль в том, что он общался со мной и братом, сыграла бабушка, его мама. Даже открытки, например, когда я был в пионерском лагере, писала за отца она. Она думала, что не догадаюсь, а я знал. Она трепетно относилась к традициям семьи, старалась их поддерживать. Даже хотела подружить нас с Мариной Влади. Но не получилось. А отец и не настаивал. Раза два-три мы общались с ней, пока он был жив. Несколько раз по телефону после смерти, и все. Запретного для нас с братом в их отношениях ничего не было. Просто не сложилось. Он, думаю, просто увидел, что мы к этому не готовы. Я ведь часто обижался на него, что он мало внимания уделяет нам. Однажды сказал ему: "До тебя не дозвонишься". Он сердито так говорит: "Ах так? Приезжай завтра в 8 утра. Понаблюдаешь мой день". Я приехал, он уже брился. Мы помчались по его делам. День был сумасшедший! Я тогда впервые увидел, что рубли можно менять на какую-то валюту. Напротив Курского вокзала был закрытый банк, вот там отец поменял деньги. Мы были в театре на дневном прогоне "Тартюфа", на его дневном и вечернем концертах. В перерывах между этим по делам заезжали на записывающую фирму "Мелодия", в автосервис. Безумие и вечное ускорение! Когда вернулись на Грузинскую, он, моя голову перед ночными съемками "Дон Гуана", спросил: "Поедешь на ночную съемку?" "Нет!" - завопил я. И тогда понял весь ритм его жизни и почему он не успевает с нами общаться.

"ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО"

- Ваша мама в большей тени для общественности, чем Марина Влади. Почему?

- Жизнь отца и ее личные с ним отношения - разные вещи. Мама много помогает музею, передала много писем, вещей. Она очень хорошо проводит экскурсии. А не говорить публично о жизни с Высоцким - ее право. Они разошлись в 68-м году, а официально оформили развод в 70-м. Марина - главный персонаж его жизни, она сыграла большую роль, много для него сделала. Он ее любил. Благодаря ей он много ездил по миру, общался с интересными людьми.

- Когда и как произошла ваша последняя встреча с отцом?

- Это было у него дома, на Грузинской. Вместе с ним и бабушкой мы смотрели по ТВ открытие Олимпиады. Он сидел мрачный, без эмоций и реакций. Нина Максимовна, его мама, видела и чувствовала, что это был конец. А в телевизоре негры пляшут, веселый текст, "калинка-малинка"… Бабушка стала пританцовывать. Он увидел: "Ой, мамочка!" Захлопал в ладоши, засмеялся… И опять замкнулся. Его тогда уже "накрывало". В этот день он ушел к одному из своих товарищей. Помню его в серой майке с нарисованным на ней бейсболистом с битой. А тогда еще мало кто знал, что такое бейсбол. Вообще он всегда был человеком аккуратным. Но тут - растрепанный весь какой-то. Слишком бледный, больной. Он вышел из дома, и больше я его не видел. В то лето я несколько раз, почему-то без приглашения, заваливался к ним с бабушкой в гости. Обычно уезжал из города на все три месяца, а тут был в Москве. И попадал именно в те моменты, когда с отцом случался кризис. Печальные дни, никакого просвета. Однажды я пришел, он лежал на диване, с ним сидел его товарищ. Ему было совсем плохо. Я попытался рассказать что-то, поучаствовать в разговоре. Он встал, сказал: "Не надо". И вышел из комнаты. Отец был в жутком состоянии, как будто из него воздух вышел. Я спрашивал людей, которые приходили к нему тогда: "Чем это может кончиться?" Но что они мне могли сказать? Говорили: "Все будет нормально". Я мыслил по-взрослому и понимал, что с ним происходит. От нас, конечно, долго это скрывалось, а он старался быть комильфо. Но шила в мешке не утаишь. Хотя откровенно пьяным я его никогда не видел. Много есть чьих-то воспоминаний и рассуждений о последнем годе его жизни. Он был действительно тяжелым. Все сошлось: кризис личный, творческий, он хотел уйти из театра, снимать что-то свое. Но я помню этот год разным. Нельзя сказать, что все было беспросветным. Он строил планы и умирать не собирался. Хотел успеть свозить меня за границу, так как мне еще не исполнилось 16. Мы, бывало, весело общались… Мне бабушка рассказывала, что в день его смерти, когда она выходила из дома, он ей сказал: "Мамочка, все будет хорошо…"

Ольга РЯБИНИНА, ("Суперзвезды" -"Владивосток") 25.01.2003

© 2000- NIV